Копьё, пронзившее моё сердце

Ромео, Гулливер и Чебурашка

Поговорим о Вильяме Шекспире. Или об Уильяме, что более соответствует английскому произношению. Да, «Вильям» привычнее и уже вошел в традицию.

Впрочем, как ни назови великого драматурга, несомненно, что он – один из немногих гениев, произведения которых являются достоянием всей мировой культуры и до сих пор современны, словно написаны о нас, о наших необузданных страстях, ошибках, благородных порывах и гнусных устремлениях. Впрочем, именно о нас они и написаны.

Я сказал, что Шекспир – один из гениев, которых мы воспринимаем как современников. Нет, не так. Шекспир – единственный такой гений. Античные авторы, при всём уважении к ним, – архаика, преданья старины глубокой. Что ещё вспомнить? Ну, к примеру, «Дон Кихот» Сервантеса. Многие из вас читали этот роман? Да, Рыцарь печального образа – знаковая, символическая фигура. Вроде Чапаева и Петьки, Штирлица, поручика Ржевского. Только перечисленных персонажей вставляют в «солёные» анекдоты, а героя Сервантеса – в интеллектуальные беседы. Но всё равно Дон Кихот для нас стоит в одном ряду с д`Артаньяном, Шерлоком Холмсом, Гулливером, Карлсоном, Винни- Пухом и крокодилом Геной. Компания достойная, близкая и дорогая нашему сердцу. 

Шекспир – иной. Это – Джомолунгма, вершина вершин. Галактика, которой мы восхищаемся и ужасаемся одновременно. Для мировой литературы он то же самое, что для русской – Пушкин. Пушкин – наше всё. Но всё это – только наше. Для остального мира Александр Сергеевич – лишь известный русский поэт. В некоторых забугорных энциклопедиях уточняется: Пушкин – «негритянский писатель». Как сказала Татьяна Толстая на лекции в американском университете: «Я приехала к вам из страны, где у темнокожего плантатора были белые рабы»… 

Но чем же близок нам этот самый Шекспир, что нам до него? Как говорил принц Гамлет: «Что он Гекубе, что ему Гекуба?»

Стратфорд-он-Эйвон и ЛондОн-на-Дону

Для начала отмечу, чем Шекспир близок людям Донской земли. И конкретно – ростовчанам. Прежде всего, местом рождения. Стратфорд-он-Эйвон и Ростов-на-Дону – не правда ли, созвучные названия? Было бы совсем замечательно, если бы Стратфорд стоял не на реке Эйвон, а на реке Дон: есть такая и в Англии. Но, увы, так много счастья в одну пазуху не влезет. Придётся довольствоваться русским фольклорным городом Лондон-на-Дону. Так сказать, побратимом гриновского Зурбагана.

Второе странное сближение – Шекспир и Шолохов. Дело не в том, что оба начинаются на «Ш» и в русском написании имеют по семь букв. Даже не в шекспировской глубине и мощи героев и событий «Тихого Дона». Просто в мировой литературе существуют всего два гениальных писателя, которых подозревают в том, что они не являются авторами великих произведений, якобы им приписываемых. «Шекспировский вопрос» и «шолоховский вопрос» – две загадки, над которыми бьются поколения литературоведов. И вряд ли чего добьются. 


«Это грубая и варварская пьеса, которой не потерпела бы самая низкая чернь Франции и Италии… В трагедии поют за столом, ссорятся, дерутся, убивают друг друга. Можно подумать, что это – плод воображения пьяного дикаря».
ВОЛЬТЕР – о трагедии «Гамлет»


Шекспиру повезло меньше, чем Шолохову. Авторство «Тихого Дона», по сути, приписывать некому. Нельзя же серьёзно рассматривать фигуру Фёдора Крюкова – второстепенного бытописателя. Шолохов и Крюков – это океан и лужица. Крюков в 1892 году окончил Петербургский историко-филологический институт и всю свою творческую жизнь стремился писать «правильным» русским языком. В его произведениях на казачьи темы – лишь осторожное вкрапление отдельных слов, выражений, деталей казачьего быта «для экзотики». У Шолохова тексты пропитаны густым казачьим духом, щедро замешаны на донских говорах, его проза насыщена сочными образами, язык необычен, неподражаем. Вчитайтесь: «Полчанин Прокофия, намотав на руку волосы турчанки, другой рукой зажимая рот её, распяленный в крике, бегом протащил её через сени... Тонкий вскрик просверлил ревущие голоса… У амбара Прокофий настиг тяжелого в беге батарейца Люшню и сзади, с левого плеча наискось, развалил его до пояса». А природа? «Редкие в пепельном рассветном небе зыбились звезды. Из-под туч тянул ветер. Над Доном на дыбах ходил туман и, пластаясь по откосу меловой горы, сползал в яры серой безголовой гадюкой».  Сумасшедший язык, фантастический! По сравнению с ним крюковская проза страдает малокровием. Второго претендента, Серафимовича, даже рассматривать не буду. Достаточно полистать его «Железный поток». 

С Шекспиром сложнее. Его современниками были блистательные драматурги Бен Джонсон и Кристофер Марло, писатель и философ Френсис Бэкон, популярна версия о том, что авторами шекспировских пьес являются супруги Роджер и Елизавета Рэтленд… Есть кого заподозрить. И это делается уже на протяжении нескольких веков. Ну не могут поверить подозрительные критики и читатели, что в гении вышли сын перчаточника и сын «шибая» (скупщика скота)! Недоступно это их пониманию. И хай им грэць, как говорят в Малороссии. Для меня же ничего странного нет. Бог целует в лоб кого захочет. Не разбираясь ни в сословиях, ни в чинах.

Потому он и Бог.

Как сладок плод воображения пьяного дикаря…

Ладушки, о русском Шекспире и английском Шолохове поговорили. Кто-то может возразить: с чего вдруг автор назвал русским Шекспиром именно Шолохова?! А Лев Толстой? Разве он менее велик? Если честно: лично мне и Шолохов, и Достоевский, и Гоголь куда ближе, чем босоногий граф-землепашец. Нет в нём расхристанности, сумасшедшинки, истеричности, бесшабашного обращения с русским словом. 

Но в случае с Шекспиром и Толстым не это главное. Просто граф не любил Шекспира. Толстой писал: «Прочтя одно за другим считающиеся лучшими его произведения: «Короля Лира», «Ромео и Юлию», «Гамлета», «Макбета», я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение... Признанные всем миром за гениальные художественные произведения сочинения Шекспира не только не нравились мне, но были мне отвратительны».

Не буду перечислять аргументы автора «Войны и мира». Они нелепы. Но не один Толстой принимал Шекспира в штыки. До него в XVIII веке Вольтер писал о трагедии «Гамлет»: «Это грубая и варварская пьеса, которой не потерпела бы самая низкая чернь Франции и Италии… В трагедии поют за столом, ссорятся, дерутся, убивают друг друга. Можно подумать, что это – плод воображения пьяного дикаря». Однако и он в конце концов признал: «Блистательные чудовища Шекспира доставляют в тысячу раз большее наслаждение, чем современная умудрённость».

Однако оставим в покое Толстого с Вольтером и вновь нырнём в британские туманы.


«Прочтя одно за другим считающиеся лучшими его произведения: «Короля Лира», «Ромео и Юлию», «Гамлета», «Макбета», я не только не испытал наслаждения, но почувствовал неотразимое отвращение, скуку и недоумение...»
Лев ТОЛСТОЙ


В переводе с английского «Шекспир» означает «потрясающий копьём». Это вовсе не прозвище, а подлинная фамилия великого драматурга. Но как точно отражает она суть его произведений – дикую, страшную и весёлую одновременно! Тот же Вольтер писал в заметках о Шекспире: «Поэтический гений англичан… напоминал густое дерево, рождённое природой, беспорядочно разбрасывающее тысячи ветвей и растущее с неравномерной силой; оно погибает, если вы хотите принудить его природу и подрезать его наподобие деревьев в садах Марли». Именно поэтому Шекспир так близок сумасбродной русской душе. Так близок, как не был и не будет близок даже самим британцам. Неслучайно русской поговоркой стала знаменитая фраза из фильма «Берегись автомобиля»: «А не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира?» Ключевое слово здесь – «нашего»…

Когда-то Бернард Шоу изобрёл словечко bardolatry – «бардомания». Но его чаще переводят как «шекспиромания»: ведь оно используется исключительно в отношении поклонников Шекспира. Однако русский перевод должен звучать иначе – «шексПИРШЕСТВО». Потому как Шекспир – чисто русский писатель. Открою маленькую тайну. Мы находимся в более выигрышном положении, чем англичане. Во-первых, Шекспира мы читаем на современном нам языке, в то время как британцы – на староанглийском. Это то же, что россиянину читать древнерусские летописи или «Житие протопопа Аввакума». Голову легко сломать. 

Во-вторых (что ещё важнее), Шекспира нам подарили потрясающие переводчики – Пастернак, Маршак, Лозинский, Щепкина-Куперник, Радлова, Кузмин… Шекспировские пьесы известны в разных переводах, и многие из них по-своему замечательны и своеобычны. Да, наш Шекспир многоголос и частенько далёк от оригинала. Что поделать… Как говорил Борис Заходер:


Конечно, это вольный перевод!

Поэзия в неволе не живёт. 


В запале переводчики действуют чисто по-русски. У Пастернака Гамлет на похоронах Офелии прыгает в могильную яму и устраивает безобразную потасовку с Лаэртом. В оригинале о прыжке в могилу нет ни слова. Но русский Гамлет непременно должен был прыгнуть! Надо было его лишь слегка подтолкнуть. 

Признаюсь, мне это нравится далеко не всегда. Особенно если можно перевести и точнее, и образнее. Например, у Шекспира в «Гамлете»– «век вышел из пазов». Пастернак переводит – «распалась связь времён» (или – «разлажен жизни ход»), что совершенно не созвучно с оригиналом. А ведь перевести близко к тексту не так сложно:


Полозья века потеряли колею,

Но я опять в пазы его вобью!


Наконец, нельзя умолчать о фантастически талантливых советских фильмах по шекспировским пьесам: «Двенадцатая ночь», «Укрощение строптивой», «Отелло», «Гамлет», «Король Лир»… Как метко сказал в беседе с Луначарским незабвенный дедушка Ленин (чей день рождения на этой неделе отметили все прогрессивные человеки наряду с шекспировским): «Пока народ безграмотен, из всех искусств важнейшими для нас являются кино и цирк!». Абстрагируясь на момент от цирка, замечу, что даже для условно грамотного народа кино по-прежнему остаётся важнейшим искусством. Потому экранизации Шекспира способствовали его продвижению в массы. И задвинуть обратно великого русского англичанина теперь невозможно. Нашенский человечище, есть в нем казачья жилка! 

Читайте Шекспира, станишники!