День российской печати и День сказочно диких людей –  два торжества в одном флаконе

Мои однокурсники во время знаменитой поездки в ГДР.

Бацилла барона Мюнхгаузена

На прошедшей январской неделе моё внимание привлекли два события – День российской печати (13) и День сказочно диких людей (12). В голове щёлкнул тумблер, и вспомнил я студенческую молодость, тесно связанную с обеими датами. 

В 1976 году я перешёл на третий курс отделения журналистики филфака РГУ. А в августе группу ростовских студентов-журналистов отправили в немецкий город Лейпциг по обмену делегациями. Сегодня фантастичность этого события трудно представить… Дармовое путешествие молодых советских балбесов за границу! В число балбесов попал и я.

Вы спросите: а при каких делах тут День сказочно диких людей? Это ведь праздник племён, сохраняющих первобытное существование в глущах и чащах. Не суетитесь. Как говорят украинцы: «Зараз будэ»… 

Начну с того, что мы, как и обитатели дебрей Амазонки, не были готовы к прелестям цивилизации. Однажды пару эпизодов своих германских похождений я опубликовал в журнале. И снискал славу русского Мюнхгаузена. Один читатель написал: «Гениальный уморительный рассказ – 99,9 процентов смеха и 0,1 процента правды». Насчёт гения спорить не буду, но за правду обидно: она чистая, как тургеневские девушки! Бацилла барона Мюнхгаузена не позволяет мне приукрасить действительность. Хотя рискую навлечь на себя гнев соплеменников. Да и немчиков тоже. 

Нихт ферштейн, или О любви к бабочкам

Возглавил «великолепную десятку» Марат Тимофеевич Мезенцев, преподаватель... Марат был флегматичным человеком с вялотекущим чувством юмора. Он посоветовал нам взять с собой много значков и консервов. Мой отец добавил: 

– И водки. Бутылок десять будет в самый раз.

Водку он предлагал продать за буграми Родины, где её «с руками оторвут». Не оторвали. Но в общении она пригодилась... 

До Берлина добрались без происшествий. Что легко наверстали на месте. Потому что нагрянули в германскую столицу на сутки раньше срока. Почему? Тайна сия велика есть. До сих пор. Немцев никто заранее не предупредил, а сами они по глупости своей такого поворота не ждали. К тому же был выходной, и в универ мы не дозвонились.

– До Лейпцига доберёмся сами, – решил Марат.

Единственным человеком, имевшим репутацию знатока немецкой мовы, по недоразумению оказался я. Пришлось броситься на штурм справочного бюро, где засел детина, бородатый, как анархист Бакунин. За четыре попытки общения я понял только слово «Ляйпциг». По счастью, Марат наткнулся на поезд «Берлин-Лейпциг» и сделал логичный вывод, что мимо конечного пункта мы не проедем при всём желании. Правда, немецких денюшек у нас не имелось: обменные пункты были закрыты. Так что с контролёром пришлось расплатиться пёстрыми значками с изображениями экзотических бабочек.

– Бабочки – они и в Германии бабочки, – резюмировал препод. – Бабочек все любят.

Фронтовая вокзальная дружба

В Лейпциг мы прибыли поздним вечером, переходящим в раннюю ночь. Пустынный вокзал выцедил из нас последние капли оптимизма. Марат стоял понурый и потерянный. Не растерялся только Сашка Михайленко. Он до восьми лет жил с родителями в военном городке на территории Венгрии и считался среди нас авторитетным экспертом.

– Всё решается до смешного просто, – заявил он. – Находим советского военного коменданта, он размещает нас до утра. А там видно будет.

Мы воспрянули духом. 

Однако несколько полусонных немцев, к которым я обратился с бодрым вопросом насчёт зовьетише милитэркомманданта, в ужасе шарахнулись от нас в стороны. Возможно, в их генетической памяти всплыли милые сердцу образы звёздных танков на мостовых и сполохи пылающего рейхстага. Я так до сих пор и не знаю, имелись ли на восточногерманских вокзалах зовьетише коменданты или они существовали лишь в воспалённом воображении Сашки.

Спасение пришло в образе седовласого носильщика, похожего на солдата Швейка. Он дремал у билетной кассы, но лихо откликнулся на мой голос.

– Тоби чого трэба, хлопче? – поинтересовался Швейк. – Шукаешь шось?

– Вы украинец, дяденька? – обрадовано спросила киевлянка Галя.

– Тю на вас! Який же ж я хохол? Я – германець!

Выяснилось, что германець провел несколько лет в советском плену. Он «размувлял» так бойко, что заслушалась даже наша хохлушка.

– Фронтовая дружба, – философски заметил Марат.

Носильщик свёл нас с дежурной по вокзалу, и та милостиво открыла помещение рабочей столовой, предупредив, чтобы мы не вздумали спать на столах, потому что ранним утром здесь будут завтракать железнодорожники. Мы изобразили на лицах искреннее возмущение. Мы же не с пальмы слезли!

Ранним утром, неожиданно, как русская зима, в столовую нагрянули работяги. Как вы думаете, какая картина предстала их вытаращенным пролетарским глазам? Ну? Догадайтесь с трёх раз!

Особенности национальной трапезы

Утром наша разведгруппа (Марат, я и Сашок – знаток Забугорья) исколесила Лейпциг в поисках университета. Когда через час мы вернулись, оказалось, что «Ляйпцигер уни» находится… напротив вокзала! В конце концов проблемы были решены, и нас заселили в студенческую общагу.

К слову. Ребята, которые ездили по обмену после нас, поведали, что при заселении в это самое общежитие сопровождающий немец подвёл их группу к туалету, распахнул дверь, забрался с ногами на унитаз и принял позу орла. Затем указал пальцем на себя и произнес: – Так – не надо!

Нас, однако, заселили в общагу без подобной пантомимы и раздали рулон талонов на бесплатные обеды в студенческой столовой – мензе. Менза мало чем отличается от нашей столовки: та же очередь, то же самообслуживание. Съестное располагалось прямо на пластиковом подносе, где для каждого блюда выдавлена своя лунка: для котлеты, для гарнира, для салата... Мы с приятелем Пашей присели за стол и принялись вкушать иноземную трапезу. Но оказалось, что аборигены вокруг внимательно следят за нами и нагло насмехаются. 

Позднее я понял, что никому мы и на фиг не были нужны. На нас давил комплекс неполноценности.

Первое время этот комплекс преследовал нас повсюду. Как-то мы с тем же Пашей зашли в привокзальный буфет. Раннее утро. Внутри – ни души, кроме продавца за стойкой. Берем «боквурст» (сардельку с булочкой) и по бутылочке «колы». На блюдце булочка – отдельно, сарделька – отдельно.

– Как будем есть? – спрашиваю. – Руками?

– С ума сошёл! Вот вилка есть и нож...

– И что? Ну, сардельку я на кусочки порежу. А булочку?

– Булочку... наверное, тоже на кусочки...

– А как резать? Вдоль или поперек? И на сколько кусочков? А жрать как? Сначала кусочек сардельки, потом – кусочек булочки? Или наоборот?

Мы шушукались, перебирая варианты. Стали заходить посетители. А выхода всё не находилось. Бросив провиант на столе, мы позорно сбежали.

К слову. «Боквурст» употребляют так: булочка разрезается сбоку, внутрь вкладывается сарделька – и всё поглощается путем медленного пожирания. Немецкий хот-дог… 

О настоящих дикарях

К чему я веду? Мы, тогдашние советские, жили в условиях закрытости, которая нередко граничила с дикостью. И даже когда попадали в страны «народной демократии», выглядели забавными, а порою – мрачными дикарями. Стоит ли удивляться, что после распада СССР, когда границы открылись и народ хлынул за кордоны Отечества, «потусторонние» обитатели часто были ошарашены нашей нелепостью? И до сих пор восприятие русских как «восточных дикарей» не исчезло. Обидно. Но кто виноват? «Тагил рулит!»

Бесспорно нам не хотелось выглядеть чужеродными элементами. Мы старались подражать и соответствовать. Сашка Михайленко (по прозвищу «Старый», ибо мудрость его не знала пределов) учил нас, лохов, правилам джентльменского поведения. Он шёл по улице, жевал резинку и одной рукой вытягивал её струною почти в полметра, а затем вновь совал в рот.

– Ты что?! – в ужасе визжали девчонки.

– Тундра, – свысока бросал Старый. – Так принято здесь. Европа…

Не знаю, откуда он перенял этот финт, но ему так и не удалось внедрить в наши ряды эту «эуропэйскую» манеру.

В другой раз Сашка перепугал сидевшего у барной стойки германца, отобрав у него коробку спичек. В качестве компенсации он пытался всучить свою, но немец только растерянно блымкал очами и неуверенно отбивался. Оттащив Старого от его жертвы, мы получили уже привычное:

– Тундра! Это же Европа, здесь так принято!

Дикари, чистые дикари, – скажет кто-то. Возможно. И это я не рассказал десятой части наших приключений. Но рассказ я всё же завершу эпизодом, который несколько выбивается из общего настроя. 

Когда мы общались с немецкими коллегами-студентами, они задали вопрос: а какие предметы вы изучаете? Мы стали перечислять: логика, философия, история религий, русский язык, практическая стилистика, иностранный язык, история русской и зарубежной журналистики, история древнерусской литературы, античной литературы, русской и зарубежной литературы средних веков, Нового времени, девятнадцатого и двадцатого веков и прочая, прочая, прочая… 

У собеседников с лязгом отвалились челюсти, а глаза готовы были выскочить из орбит.

– А зачем?! – удивились они. – Мы изучаем только журналистику. Жанры, вёрстка и всё такое.

Мы поглядели на них с нескрываемой жалостью. Нам вдруг открылось, кто же такие настоящие дикари. Журналистику как таковую мы наукой не считали. Да и до сих пор не считаем. 

У каждого своё представление о дикости…