…Пятилетний Дима, пока мы с его мамой Евгенией Осиповой разговаривали, затеял игру в прятки, облюбовав длинный переговорный стол в овальном зале онкологического института. Его симпатичная мордашка выныривала то из-под столешницы, то из-под стула, при этом он, не переставая, болтал, корчил смешные рожицы, задавал вопросы, тут же требуя на них ответа…

Глядя на очаровательного, быстрого как ртуть мальчугана, трудно поверить, что это тот самый ребенок, которому два с половиной года назад был поставлен страшный диагноз — гепатобластома, злокачественная опухоль печени. И если б не сделанная в Ростовском научно-исследовательском онкологическом институте сложнейшая операция, то неизвестно, как бы все сложилось…

…Беда нагрянула внезапно. В тот вечер Евгения, искупав и уложив на диван Димочку (ему тогда исполнилось 2 года 7 месяцев), стала втирать в кожу детский лосьон и нащупала у него в правом подреберье уплотнение, похожее на шишку.

— Я тогда ни о чем плохом не подумала, — вспоминает Евгения. — Ребенок бегал, прыгал, шалил, хорошо кушал — никаких причин для беспокойства. Но утром все же пошла с ним в поликлинику. А там мне сказали, что надо ехать в Ростов — в областную детскую больницу…

Результаты биохимии крови, как ни удивительно, были спокойными. Но УЗИ показало, что опухоль все-таки есть.

В одном из кабинетов Евгению даже отчитали: почему раньше не заметила, что у ребенка живот вздут. А та беспомощно оправдывалась: сама ж не врач, откуда могла знать.

Страшный диагноз «гепатобластома» тогда уже прозвучал. Это довольно редкая патология встречается в 0,5 — 2% случаев опухолевых заболевания у детей. И прогнозы тяжкие. В одном из кабинетов Жене даже было сказано: мол, вас ждут черные дни. Она не поверила, возмутилась — неправда! Но про себя уже пришла к осознанию, что жизнь ребенка зависла на волоске…

В этот период Дима и был направлен в детское отделение Ростовского научно-исследовательского онкологического института.

Судьба словно бы отворила перед ними спасительную дверь, позднее признавала Евгения.

Заведующая детским отделением профессор Юлия Юрьевна Козель, осмотрев мальчика, сказала, что надо ложиться, обследоваться, а затем решать вопрос с операцией. Женя паниковала, дергала и торопила врачей: скорей, когда же операция, нельзя терять время. А ей терпеливо объясняли, что да как, убеждали, успокаивали. «Нам с мужем это всякий раз дух поднимало, — говорит она. — Потому что держались уже из последних сил».

Диму положили в стационар вместе с мамой. Компьютерная томография, анализы, УЗИ, биопсия… Самое главное исследование — по выявлению злокачественных клеток — делалось дважды: первый раз результат был вроде как отрицательный, а второй показал — опухоль все-таки злокачественная…

— Когда муж принес в палату листок с анализом и показал его, у меня свет в глазах померк, — вспоминает Евгения. — Он потом рассказывал: «Я смотрю на тебя — у тебя лицо кричит, а голоса нет, звука нет!…»

Предстоящая операция была очень сложна чисто технически, объясняли потом корреспонденту «НВ» в онкоинституте. Трудно подобраться к самой опухоли, тут очень ответственная зона. Не всякий хирург решится осуществить это, надо быть профессионалом экстра-класса.

Оперировать взялся Олег Иванович Кит, нынешний директор онкологического института, доктор медицинских наук, профессор. (Тогда, в марте 2010-го, он еще не был директором). И вместе с ассистировавшими ему докторами сумел сделать, казалось бы, невозможное.

— Операция длилась пять с половиной часов, — говорит Евгения. — Когда хирурги выходили потом из операционной, у них лица были зеленые, измученные от усталости. Но все равно они находили возможность подойти к нам с мужем и подбодрить, поддержать.

Если б не поддержка со стороны врачей — и до операции, и после, признается, просто не выдержала бы.

— Для меня эти люди… как боги! — у Евгении на глазах слезы при таких словах. — Столько доброты, человечности было проявлено со стороны и Олега Ивановича Кита, и Юлии Юрьевны Козель, и Сергея Алексеевича Кузнецова, нашего лечащего врача, такое у всех было общее желание вытащить моего Димку, выходить… То же самое — и по отношению к другим детям. Знаете, мне кажется, что для них все это — не просто работа…

Димино выздоровление, действительно, из разряда, ну если не чудес, то чего-то очень близкого к ним. Во-первых, сама операция тяжелейшая, во-вторых, никогда нельзя исключать возможность последствий. Позади у Димы четыре курса химиотерапии, он регулярно приезжает с мамой в онкоинститут на проверки: вначале — ежемесячные, теперь — раз в три месяца. Прошедшие два с половиной послеоперационных года показали: все было сделано правильно. «И дальше теперь у него все будет хорошо», — говорят Евгении доктора, а она повторяет эти слова как мантру.

— Я хочу, — сказала Евгения в конце нашей встречи, — обратиться к тем мамам, чьи дети, не дай бог, конечно, но все-таки заболели: главное — не отчаиваться, не впадать в панику. Надо сгруппироваться и пройти весь путь во имя своего ребенка. Да, бывают безнадежные случаи, но если все-таки есть шанс, то врачи здесь станут бороться и обязательно спасут, я в этом уверена — испытано на себе.

«Мамочка, я хотел уйти, но не мог же тебя одну оставить», — невероятно, но именно такие слова произнес Жене после операции ее маленький сын, только-только начавший подниматься, весь еще — в торчащих из живота трубочках. Откуда это? Ангел на ухо прошептал?

Специалисты говорят: задача детской онкологии — не продлить жизнь, а вылечить. Дай бог, чтобы это всегда удавалось.