В донской столице продолжается первая южно-российская биеннале. Пожалуй, самым почетным гостем Первой южно-российской биеннале стал Сергей Бугаев-Африка. Он — художник, но широкому кругу известен не этим, а как исполнитель главной роли в фильме «АССА».

Приветствуя собравшихся, Бугаев-Африка сказал, что если федеральные СМИ сообщают про Ростов — так это что-нибудь про трупы, поскольку тут, у нас, эта самая идентификационная лаборатория. Поэтому понятно, какая у него как жителя другого региона возникает при слове «Ростов» ассоциация. Но теперь будет по-другому: Ростов — это город биеннале. Потом, правда, в интервью, Бугаев говорил, что ожидал от этой биеннале несколько иного.

Судя по репликам, которыми обменивались между собой первые посетители, среди них тоже было немало таких, которые ожидали от биеннале другого. Может, прямо противоположного мечтам Африки, но другого.

— Это — поразительно, столько работ, и ни в одной — улыбки сочувствия, понимания человеческих слабостей, душевности, — в изумлении оглядывалась по сторонам пожилая художница. — Неужели это наше будущее?

Есть много оснований предполагать, что вскоре это станет в изобразительном искусстве мейнстримом.

Кстати, если бы устроить такой перфоманс, чтобы какой-нибудь актер, переходя от холста к холсту, от инсталляции к инсталляции, принимал выражение лица, соответствующее заложенной в них эмоции, преобладали бы действительно довольно неприятные гримасы.

— Какой кошмар! Мороз по коже! — сказала мне знакомая поэтесса и показала на шкаф, где на полках стояли аккуратненькие такие разнокалиберные банки с белыми бумажными крышечками — «чепчиками». В таких обычно хранят варенье, но тут сквозь стекло проглядывали не засахаренные абрикосы или сливы, а головы животных. — Но, может, так и надо царапать толстую, огрубевшую кожу современного человека. Как вы думаете, что это значит? Жаль, нет поясняющей этикетки.

У меня не было ни малейшей охоты разгадывать мысли автора, которому зритель представляется толстокожим бегемотом. Я прошла дальше. За спиной хохотнули. Оглянувшись, я увидела девиц, которые без сантиментов, с живым интересом разглядывают содержимое этих банок. Доза отравленных эмоций, едва не сразившая мою приятельницу, воспитанную на классике, для них была явно мала.

Зачем человеку лаять?

Биеналле  развернулась в нескольких залах. Самую большую площадку назвали «Красным уголком»: это огромный цех бывшей табачной фабрики (на ул. Горького — между пр. Ворошиловским и Газетным).

Эту площадку еще называют экспериментальной. Там есть интересные работы, но много таких, где трудно увидеть что-то, кроме амбиций автора.

В залах музея изобразительных искусств подбор работ интереснее, но тоже есть вещи, вызывающие крайнее недоумение.

— Где я это уже видела? — пытаюсь  вспомнить, глядя на инсталляцию под названием «Сольвейг»: фигурка лыжника, он — в ледяной пустыне, сооруженной Леонидом Тишковым из соли. Соль подморожена, зябко, струится музыка Грига, экспликация на стене поясняет: «Память — это пустыня, которую мы населяем воображением.

Снег — это время…

…Именно там, на еле видимой линии снежного горизонта, соединяется земная и трансцендентная сферы»…

Вспомнила! Это было много-много лет назад на станции юных техников. Только снег был не из соли, а из ваты. И называлось это по-другому – без всяких трансцендентностей. Кажется, макет полярной станции.

— В том и заключается искусство, чтобы привычное наполнить неожиданным смыслом, — сказала моя коллега из другого издания.

— Подождите, то есть если пойти сейчас на станцию юных техников, переменить этикетки всех их звездолетов на что-то типа: «Подсознание — это происходящее помимо нашей воли путешествие части нашего существа по космическому океану коллективного бессознательного», то эти макеты можно выставить в этом зале как произведения современного искусства?

Внятного ответа я, конечно, не получила.

Расческа для Шрека

Восприятие выставки — штука индивидуальная. Я могу понять, что кто-то отвергнет саму идею «Русского красного» (художник — Юрий Вашков, проект «Сеанс связи. Народ»), где жалкий мужичонка (ну как бы спившийся  и состарившийся Леня Голубков), голый по пояс, нечесаный, беспрестанно зовет с экрана: «Ма!», «Ма-а!», а на стене — огромные его портреты в красном пиджаке, то с петухом на плече, то еще с каким-то многозначным символом. Сатира жестокая, но в остроумии и мастерстве автору не откажешь.

Но когда меня пытаются убедить, что арт — провокация Кулика, который то лакает из плошки, то лает, то рычит (в записи, конечно: экраны помещены в клетку) — это и поступок, и смелое искусство, — не поддаюсь. Пути самоосмысления неисповедимы, и, возможно, у кого-то из зрителей именно при взгляде на лающего человека и случится какое-то озарение.

Но мои наблюдения приводят меня к выводу, что дело тут не в мужественном протесте. Все — наоборот. Если человеку хочется эпатировать окружающих — лаять или демонстрировать голый зад (а Кулик прежде прославился тем, что лаял голым) — он всегда найдет повод для протеста.

Но чем хороши такие выставки — они обостряют чувство юмора. Около Донской публичной библиотеки установили монумент «Трава»: ржавые прутья, «прорастающие» из бетона. Тоже вроде протест. Против безобразных застроек. Народ тут же назвал это произведение искусства, радующее глаз не больше, чем те самые постройки, расческой для Шрека.

Еще спасибо выставке за то, что по контрасту с ней даже скромный природный пейзаж чудом кажется. Вот вышла я из «Красного уголка», где столько царапающего и безрадостного, посмотрела на газон — ну что, что неухоженный? травка зеленеет, воробышки по ней скачут. Жизнь — прекрасна.

P.S. 11 июня в рамках биеннале состоится уличное шествие — от пер. Доломановского до пр. Кировского. Может, порадует?