Думал ли об этом Левитан, вспоминая, как, увидев его пейзаж «Осенний день», Николай Чехов, его приятель-художник, сказал, что чего-то тут не хватает, и вписал в «Осенний день» грустную женскую фигурку? Как бы то ни было, но с тех пор в жизни Левитана не раз возникали сюжеты, которые словно заключали в себе формулу: «Творчество — Чехов — Женщина». Правда, Чехов — другой. Брат Николая — Антон Павлович.

Неправильная Софья — Ольга

Самая яркая и драматичная из подвластных этой формуле историй связана с опубликованием чеховского рассказа «Попрыгунья». Его главная героиня — Ольга Ивановна, молодая женщина недюжинного ума и таланта, из кожи вон лезет, чтобы только выглядеть оригинальной, окружить себя любимцами муз, которые представляются ей лучшими, достойнейшими среди смертных. Не то, что ее супруг — какой-то обыкновенный врач.

И только на пороге его кончины ей открывается, что он-то и был и личность, и талант — не художественный, но талант настоящий, большой.

В образе Ольги Ивановны читатели, близкие к московским художественным кругам, угадали Софью Петровну Кувшинникову, эксцентричную особу, жену врача, амазонку, хозяйку художественного салона. а ее связь с успешным художником Рябовским — так это ли не изображение романа Кувшинниковой и Левитана?!

«Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в 20-летней героине моей «Попрыгуньи», и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика — внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор, и живет она с художником», — жаловался Чехов одной своей приятельнице.

И ладно бы  вся Москва и Софья Петровна… Хуже и горше всего, что безмерно обиделся и оскорбился Левитан. Даже на дуэль собирался вызвать Чехова. Ведь это был удар со стороны человека, к которому он был так дружески привязан, который, казалось, понимал его  как никто другой.

Никогда не дружите с писателями, тем паче — наделенными даром иронии! Писатель ведь все подмечает, он лепит свои персонажи из черт и черточек, мыслей, фраз тех, с кем сводит его жизнь. Не по злому умыслу, исключительно из любви к искусству, он может так это все перемешать и скомбинировать, что прототип и обидится, и ужаснется: «Тут столько от меня, но разве ж это — я?»

Три года Левитан пытался вычеркнуть Чехова из своей жизни — не удалось.  И однажды он с великой радостью откликнулся на предложение их с Чеховым общей знакомой — писательницы Щепкиной-Куперник, ехавшей в гости к Антону Павловичу, составить ей компанию.

Щепкина-Куперник рассказывала, что «оба кинулись друг к другу, схватили друг друга за руки и… заговорили о самых обыкновенных вещах: о дороге, о погоде, о Москве…»

Потом, ближе к отъезду, Левитан, более склонный к излиянию чувств, оставил Чехову письмо, в котором сообщал то, что, видимо, не стал произносить вслух: он рад, что вернулся к Чеховым, «к тому, что было дорого и что на самом деле не переставало быть дорогим…».

Правильная Анна — Лидия

Когда-то, в молодые еще годы, Левитан снимал на лето домик неподалеку от Чеховых (а точнее, намеренно — поближе к Чеховым). Вместе с братьями Чеховыми разыгрывал забавные сцены с переодеваниями в карнавальном стиле, с их сестрой Машей ходил на этюды. Ему нравилась эта семья, атмосфера этого дома. Он влюбился в Машу и однажды неожиданно и старомодно бухнулся перед ней на колени: прошу, мол, Маша, твоей руки.

Судя по тому, что Маша не отшутилась, а, прибежав домой, долго плакала, Левитан тоже не был ей безразличен, но ее терзали сомнения, и как поступить, она не знала. На окончательное ее решение повлиял разговор с братом — Антоном.

— Ты, конечно, если хочешь, можешь выйти за него замуж, но имей в виду, что ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты, — сказал Чехов. И Маша доверилась его интуиции.

Нет, наверное, сегодня такой биографической книги о Чехове, где  ни восхищались бы в связи с этим его прозорливостью: ведь Кувшинникова, с которой потом у Левитана получился довольно продолжительный роман, была много старше художника. Да и Анна Турчанинова, в которую он влюбился, как всегда, искренно и страстно, поехав с Кувшинниковой на лето в деревню, тоже была бальзаковского возраста.

Вероятно, тут можно говорить не только о том, каким хорошим психологом был Чехов, но и о том, что в плане личной жизни судьба благоволила Левитану, посылая ему то Кувшинникову, то Турчанинову — женщин, которые могли его понять и поддержать в минуты тяжелой тоски: тончайший лирик Левитан был  подвержен приступам «черной меланхолии».

Новый любовный роман и новое окружение Левитана снова дали Чехову толчок к развитию интересного творческого замысла. Он воплотился в рассказ «Дом с мезонином».

Конечно, художник, от имени которого ведется повествование, – вовсе не фотографическая копия Левитана. Но, по свидетельству современников, душа его на этом портрете похожа на левитановскую. «Левитан до того любил природу, что, даже и не работая, с куском черного хлеба в руках, он подолгу лежал на спине где-нибудь в роще, насвистывая песенку…». Рассказчика из «Дома с мезонином» тоже нетрудно представить себе за этим занятием.

Что до изображения возлюбленной Левитана, то теперь ее узнали в образе Лидии — молодой женщины, увлеченной идеей  облегчить участь народа через его просвещение.

Легкомысленная Ольга Ивановна из «Попрыгуньи» искала красивой жизни и не жалела денег на наряды и обустройство своего гнездышка. Строгая Лидия гордится тем, что не в силу материальной нужды, а по убеждению ведет трудовую жизнь и живет на скромное свое жалованье сельской учительницы. И вроде, правильно и хорошо говорит и поступает Лидия, а правда словно и не на ее стороне, и сам образ – малосимпатичный, лишенный обаяния и теплоты…

Когда возник скандал в связи с «Попрыгуньей», некоторые знакомые Чехова недоумевали: зачем мужа Ольги Ивановны он сделал врачом, точно как и в случае с Кувшинниковой? Было бы у него другое занятие — и никаких проблем. Бес реализма искусил Чехова и на этот раз: Лидия из «Дома с мезонином» носит фамилию Волчанинова, что так созвучно с Турчаниновой…

Впрочем, на сей раз выход рассказа с узнаваемыми прототипами не стал испытанием для дружбы Чехова и Левитана. Наверное, Турчаниновой «Дом с мезонином» не понравился. Есть основания полагать, что Чехова она  недолюбливала. Но она любила Левитана и очень хорошо сознавала: бывают моменты, когда Чехов Левитану жизненно необходим. Тогда она сама звала Чехова: «Вы один можете спасти его и вывести из полного равнодушия к жизни, а временами бешеного желания покончить с собой».

Манящая Лика — Нина

Работая над «Чайкой», Чехов будто бы даже поддразнивал Левитана тем, что, как сорока-воровка, натаскал в пьесу всяких разностей из житья-бытья своих приятелей. Стало быть, и Левитана.

Возможно, одно уже только название — «Чайка» позволяло Левитану предположить, какая же «разность» из его жизни будет обрисована в пьесе — застреленная чайка. Чехов знал, по крайней мере, о двух таких «разностях»: одну чайку Левитан после бурного объяснения с Турчаниновой застрелил и бросил  к ее ногам, другую убил на глазах Кувшинниковой.

«Над рекой над нами плавно кружили чайки, — описывала этот случай Софья Петровна. — Вдруг Левитан вскинул ружье, грянул выстрел — и бедная белая птица, кувыркнувшись в воздухе, безжизненным комком шлепнулась на прибрежный песок. Меня ужасно рассердила эта бессмысленная жестокость, и я накинулась на Левитана. Он сначала растерялся, потом тоже расстроился.

— Да, да, это чайка. Я сам не знаю, зачем я это сделал. Это подло и гадко».

Как это поразительно похоже на то, что говорит и делает в пьесе Константин Треплев.  Вот он подходит к Нине Заречной с ружьем и убитой чайкой, кладет птицу у ее ног.

«Треплев: — Я имел подлость убить сегодня эту чайку. Кладу у ваших ног.

Нина: — Что с вами? (Поднимает чайку и глядит на нее).

Треплев (после паузы):

— Скоро таким же образом я убью самого себя».

…Кстати, в образе Нины Заречной многие узнали черты Лики Мизиновой, давней чеховской приятельницы. А Левитан в молодости был влюблен в Лику — в нее все мужчины были немножко влюблены, как, говорят, в него — все женщины. Они оба были яркие, незаурядные. Из тех людей, которые сразу обращают на себя внимание. Чехов словно воскресил их молодость.

Но от Левитана в Треплеве не только эпизод с чайкой. Помните монолог из Костиной пьесы, который Костина мать-актриса назвала декадентским бредом? «Тела живых существ исчезли в прахе, и вечная материя обратила их в камни, в воду, в облака, а души их всех слились в одну». Но ведь это  словно лишь несколько переиначенные строки из письма Левитана Чехову, там он описывает свои прогулки по финским горам: «Века — смысл этого слова ведь просто трагичен, века — это есть нечто, в котором потонули миллиарды людей, и потонут еще, и еще, и без конца, какой ужас, какое горе!» Уж не левитановской ли грустью окрашены Костины фантазии?..

…Премьера «Чайки» состоялась в 1896 году. И для Левитана, и для Чехова, и для Лики это  был трудный год. У Левитана серьезно расстроилось здоровье, Чехов тяжело переживал премьерный провал «Чайки», у Лики вскоре после премьеры умер ребенок.

Однако сложилось так, что новый 1897 год они встречали, как в молодости, все вместе у Чехова, в Мелихово. Лика, как бывало раньше, пела, Левитан томно вздыхал, а Чехов?.. Возможно, придумывал, глядя на них, еще один сюжет для небольшого рассказа.