Лермонтов, Чайковский, Чехов

Нет, подобной театральной афиши так и не появилось. Оперы – тоже. Но в год 200-летия со дня рождения Лермонтова все, связанное с именем поэта, вызывает особый интерес, расскажем и об этом неожиданном замысле.

Родственные души

Чайковского и Чехова разделяли двадцать лет. Это значит, что один из них принадлежал к поколению отцов, другой – к поколению детей. К тому же Чайковский был прославлен уже в то время, когда Чехов еще только подавал большие надежды. Однако к моменту своего знакомства в Петербурге, в доме Модеста Ильича Чайковского, брата композитора, оба живо интересовались творчеством друг друга.

Чехов любил оперу Чайковского «Евгений Онегин» и ставил ее выше многих других музыкальных сочинений этого жанра. А Чайковского года за полтора до знакомства с Чеховым глубоко растрогал его пасхальный рассказ «Миряне», переименованный потом в «Письмо». Помните? Там о том, как один дьякон пожаловался благочинному на своего сына, который и постов не соблюдает, и живет с чужой женой, и попросил благочинного помочь написать такое письмо, чтобы сына проняло. Благочинный продиктовал что-то складное, бездушно-укоризненное. Дьякон восхитился складностью его слов, но свидетель той сцены – деревенский попик, тоже по-своему непутевый, усомнился в пользе такого послания. Дьякон ему внял, сделал втайне от благочинного приписку. Бестолковую, но человечную.

Чайковский любил, когда читали вслух. Вот и «Мирян» он услышал сначала в исполнении своего друга и так ими очаровался, что попросил тут же прочесть рассказ снова. С самого начала.

Под впечатлением от «Мирян» Чайковский стал наводить справки об их авторе. Он послал письмо в редакцию журнала, который напечатал «Мирян», с просьбой передать это письмо автору, да оно где-то затерялось. О том, что было такое письмо, Чехов узнал уже после смерти Чайковского от его брата Модеста.

Однажды Рахманинов заметил, что Чайковский был самым обаятельным художником и человеком из всех, кого он знал, и что за всю жизнь он встретил еще только одного такого человека и художника – Чехова. Не всегда двум большим талантам при всем их обаянии удается найти общий язык. Однако при личном знакомстве ни Чайковский, ни Чехов ничуть не разочаровались друг в друге. Совсем наоборот! Чехов даже отметил про себя, что Чайковский – хороший человек и ничуть не похож на полубога. Ему захотелось посвятить Петру Ильичу свой будущий сборник рассказов, - очень редкое у Антона Павловича желание!

Прошло еще немного времени, и Чайковский с Чеховым встретились уже в Москве. Для Чехова это было приятной неожиданностью. Он послал Петру Ильичу письмо с просьбой, чтобы тот разрешил поставить посвящение ему на сборнике рассказов, который вскоре должен был увидеть свет, и вдруг через день – Петр Ильич собственной персоной на его пороге. Говорит, что не только разрешает, но и весьма польщен. В тот день и родилась идея их будущего совместного детища – оперы «Бэла».

Печорин, несомненно, баритон

Почему во время той радостной встречи была потревожена тень Лермонтова и его печальной Бэлы, можно только догадываться. Верно, восхищались Кавказом, где оба недавно побывали. Можно ли русскому интеллигенту описывать путешествия по Кавказу и не вспомнить при этом Лермонтова?

Судя по воспоминаниям брата Чехова, Михаила Павловича, в воображении Чайковского идея оперы «Бэла» мелькала еще до этой встречи. А вот мысль пригласить Чехова в соавторы, возможно, возникла во время вдохновляющего для обоих общения. Звуковая палитра лермонтовских героев представлялась им так: Бэла- сопрано, Печорин – баритон, Максим Максимыч – тенор, Казбич – бас.

Петр Ильич просил Антона Павловича только не придумывать никаких процессий, сопровождающихся маршами: маршей Чайковский не любил.

Вам и солнце в придачу!

Как упоительна была та беседа… Петр Ильич откланялся, но у дверей Чехова вскоре снова раздался звонок. Посыльный от Чайковского. С конвертом. В конверте еще одна, теперь уже письменная благодарность за посвящение на сборнике и фотокарточка Чайковского. Чайковский просит, чтобы Чехов прислал ему свой фотопортрет, - такой обмен был в обычае того времени.

Чехов не только незамедлительно исполнил эту просьбу, но и, словно соревнуясь с Петром Ильичом в выражении признательности, в ответной записке сообщил: «Посылаю Вам и фотографию, и книгу, и послал бы солнце, если бы оно принадлежало мне». А на книге сделал надпись: «Петру Ильичу Чайковскому от будущего либреттиста А. Чехова».

Поскольку все это явно окрашено юмором, может возникнуть вопрос: а всерьез ли Чехов собирался засесть за оперное либретто?

Представьте себе, да. Вероятно, Чехова привлекало не только сотрудничество с Чайковским, которого он считал столпом русской культуры, но и возможность крепче сблизиться с театром. Ведь Чехов, вспоминая юность, проведенную в Таганроге, мог бы сказать вслед за Пушкиным: «Там, там, под сению кулис, младые дни мои неслись». В юности он был не только среди завсегдатаев таганрогского театра, но и своим человеком за его кулисами. Да и к моменту этой встречи с Чайковским уже увидели сцену его пьеса «Иванов» и водевиль «Медведь». Работа над оперным либретто была бы новым опытом и, может быть, экспериментом. Он просил Модеста Ильича Чайковского напомнить брату, когда тот был за границей, о «Бэле», но у Петра Ильича, как, впрочем, и у Антона Павловича, были еще другие интересные замыслы. Так и не сбылось.

И все-таки Бэла запела

И – станцевала: появилась все же и опера «Бэла», и два одноименных балета. Произошло это уже в советские годы. Один балет «Бэла» сочинил Владимир Дешевов, представитель революционного музыкального авангарда. Этот балет в год столетия гибели Лермонтова, в роковом для России 1941-м, шел на сцене Кировского театра оперы и балета в Ленинграде. Другой балет «Бэла», автором которого был композитор Борис Мошков, в середине прошлого века поставили в Перми. Оперу Анатолия Александрова «Бэла» поставил в первые послевоенные годы в Москве будущий выдающийся оперный режиссер Борис Покровский. Партию Казбича в ней исполнял будущий прославленный певец Павел Лисициан, не бас, как это слышалось Чайковскому и Чехову, а баритон.

Знакомство с биографиями двух композиторов этой «бэльской» тройки – Дешевовым и Александровым - наводит на мысль о некоей таинственной связи между тем замыслом оперы по мотивам повести Лермонтова и этими сочинениями. Ведь Александров и Дешевов появились на свет один в Москве, другой – в Петербурге как раз в то время, когда Чехов и Чайковский увлеклись идеей своего совместного лермонтовского проекта! Этих композиторов вполне можно назвать ровесниками той идеи… Что ж, там, где Лермонтов – всегда загадки. Но это уже другая тема.