Главным героем нового спектакля в Ростовском академическом драмтеатре им. М. Горького стал Иосиф Сталин

В роли Сталина – Вячеслав Огир. Фото с сайта 1rnd.ru

За всю 80-летнюю историю этого театра не было у него более интригующей премьеры, чем «Сталин. Часовщик» по пьесе современного московского драматурга Владимира Малягина.

Новостью о еще лишь намерении  поставить в Ростове  спектакль, в центре которого – одна из самых значительных и противоречивых  политических фигур ХХ века, выстрелили не только донские СМИ. Весть разнеслась во всероссийском масштабе. Ведь в отличие от телеэкранов на театральной сцене Сталин – нечастый гость. А постановок, где бы он был главным героем, и вовсе не припомнить.  Разве что спектакль по булгаковской пьесе «Батум» о молодости Сталина, появившийся лет двадцать назад на московских афишах.

Обращение к этой неоднозначной личности и одному из сложнейших этапов нашей истории Ростовский драмтеатр объяснил желанием  подвести независимые итоги революции и беспристрастно изучить феномен личности Сталина: «Мы наконец созрели для спокойного и обстоятельного диалога двух еще недавно непримиримых политических позиций. И диалог этот надо, пора начинать. С чего? Да хотя бы с такой пьесы».

Замах нехилый. Что вышло?


Белый среди серых

На календаре пьесы – 5 марта 1953 года. Душа Сталина готовится отлететь (или уже отлетела, но еще не достигла врат Высшего суда - происходящее на сцене толковать можно двояко), и перед  умирающим проносятся образы живых и мертвых, возникают эпизоды прожитой жизни.

Он видит самого себя маленьким мальчиком, отважно бросившимся защищать мать от тирана-отца. Он готов ради установления справедливости бросить вызов самому Небу.

Это впечатляет. Но что же дальше? 74-летний Иосиф Виссарионович Сталин, при жизни – малорослый и рябой, преображается в романтического молодого красавца Сосо (эту роль играет Вячеслав Огир). Хорош хоть в фас,  хоть в профиль, хоть со спины. И весь в белом.  В прямом и переносном смысле. Потому что в пространстве этой пьесы товарищ Сталин если в чем-то в какой-то ситуации  и не прав, то в конечном итоге все равно прав. Он и землю покидает с сознанием своей правоты. Оставляю, мол, после себя великую страну, какой не было ни до, ни после.

Театр позиционирует эту постановку как своего рода исповедь. Возможна ли исповедь без покаяния или хотя бы признания своих грехов, без понимания своей вины даже за намерения, которые противоречат Божиим заповедям? А что же говорит товарищ Сталин? Фактически обвиняет всех, кроме себя.

На вопрос своей матери, не он ли убил царя, отвечает: «Не я», будто, если бы решать ему, даровал бы Романовым жизнь и свободу.

Сталин развернуто сообщает, что единственным его учителем был Ленин, от которого он и перенял непримиримость к врагам революции. Закладывает Ильича, грубо говоря.

Вот уже лет десять, наверно, как стала у нас раскручиваться идея, что заслуживает Иосиф Виссарионович причисления к лику святых. Логика – потрясающая. В устах одного из известнейших наших писателей  звучит это примерно так. Великая Отечественная война по праву считается Священной. Силы адовы схлестнулись на ней с силами райскими. Во главе адовых сил стоял Гитлер, во главе райских – Сталин. Миссию свою Сталин  выполнил, значит, прославление его в лике святых – дело времени.

А в основании этой пьесы просматривается еще более распространенная мысль: если было построено такое сильное государство, как Советский Союз, то вопрос, какой ценой,  не должен смущать умы и  заслонять собой это величественное здание. Чем судить победителей, лучше постараться их понять.

И как-то так получается, что попытка понять в этом спектакле не раз выглядит  стремлением оправдать. Когда Сталин ставит себе в заслугу то, что народ побежал от коллективизации на стройки социализма, и никто не вернул этих беглецов назад (дескать, не так страшны последствия коллективизации, как их малюют), то это звучит издевательством над судьбой русской деревни.

Или создатели спектакля уповают на то, что зрители в зале настолько  хорошо знают историю, что на раз-два определят, в чем искренен Иосиф Виссарионович, а где фарисействует? Сколько их, этих избранных?

Спектакль интересно решен изобразительно. В центре – помост, сверху и снизу – экраны. На верхнем возникают кадры старой кинохроники (скорее иллюстративные, чем концептуальные), на нижнем – сложный часовой механизм. Вот объясняет Сталин, чем опасен был Троцкий для России, или говорит о необходимости заменять прогнившие шестеренки новыми, и этот механизм становится буро-розовым, словно в машинное масло добавили человеческую кровь.

Однако для создания мало-мальски объективной картины этой краски мало. Тут изначально так задумано, что герой на сцене один. Который весь в белом. А вокруг – заурядные личности, пигмеи в сравнении с этим гением. Даже будущий маршал Победы Жуков получает слово единственно в тот момент, когда  растерянный и жалкий просится, избегая возложенной на него ответственности,  на передовую. Мысль очевидна:  без Сталина не было бы и любимого народом Жукова.

Наверно, в жизни каждого человека есть мгновения ничтожности и славы. И этот разговор с Жуковым вовсе не документален (более того, рассказывают его в исторической литературе  по-разному), и Сталина можно было бы показать, к примеру,  не в тот момент, когда отцовское сердце пронзило известие о пленении немцами сына Якова, а когда жестоко насмехался над ним за неудачную попытку самоубийства. Яков был тогда еще молодым человеком, решил жениться, отец его выбор не одобрил. И возникшее в личных отношениях напряжение Яков решил разрядить, выстрелив в себя.

- От людей я благодарности не ждал, - мелодраматически замечает Иосиф Виссарионович, как будто не ему при жизни воздавались воистину божеские почести.

А еще изрекает совершенно бессмысленный афоризм. Мол, история похожа на женщину: пока владеешь ею, она принадлежит тебе, но стоит выпустить из рук, тут же изменит.

Это как же овладеть историей?  Историками и писателями, редакторами книг, славящих правителя,  - это другое дело. А историей, как ни силься, не овладеешь.

Молитва или тост?

Одна из сквозных тем этого спектакля связана с религией, церковью, верой. Есть хорошо сделанная сцена, когда в начале войны Сталину сообщают  о пророчестве: надо повсюду вновь открыть православные храмы, совершить крестный ход, обратиться за помощью к святым заступникам Руси, и победа будет за нами.

Вождь в смятении:  атеизм – краеугольный камень коммунистической идеологии.  Но, с другой стороны, ситуация – чрезвычайная, да и немцы православные храмы на оккупированной территории открывают,  люди этому рады. 

Сцена решена так, что трудно наверняка сказать:  шевельнулось ли что-то в душе Сталина, все-таки принявшего решение о церковном возрождении,  или это был поступок  прагматика? Я думаю, что это правильная неопределенность, настолько тонкий и глубоко интимный вопрос, что, возможно, и сам Сталин не смог бы ответить на него однозначно, если  как на духу.

Но к финалу все решительно меняется. Видимо, даже на тех робких поисках истины, которые еще как-то просматривались прежде, поставлена точка. Сталин произносит монолог, зрители плачут. Не все, конечно, но многие эмоциональные натуры  не могут сдержать слез. «Не может такого быть, чтобы вся эта великая страна, весь этот громадный мир дешевле стоили, чем одна человеческая душа. Моя душа…  Не верю я в это… Если бы снова пришлось в обмен на этот мир свою душу отдать – ни на минуту бы не усомнился!» - говорит в спектакле романтический красавец Сталин.

Мне кажется, что настоящий Сталин все-таки был честнее. И если бы задался подобным вопросом, то на чашах его  весов  была бы не собственная  его душа и великая страна под названием СССР, а великая страна СССР  и миллионы людей, чья кровь превратилась в смазку для работы советского государственного механизма.

Одно утешает: человеческое сердце переменчиво. И если завтра этим плачущим или рьяно аплодирующим зрителям покажут  какой-то чувствительный спектакль о других героях, антагонистах Иосифа Виссарионовича, они так же всплакнут и о них.