В Ростовском театре драмы играют «Дядюшкин сон»

Жанр ростовского спектакля определен как фантасмагория (новогодняя по понятной причине), хотя, строго говоря, ничего сверхневероятного здесь не происходит, а уж абсурда в мордасовском происшествии не больше, чем в нашей нынешней жизни. Скорее версия Артема Кузина – эксцентрическая комедия, в которой Федор Михайлович (Сергей Власов) тоже присутствует как комический персонаж. Он вводит публику в подробности изначального события, а потом с листками своей повести в руках, вероятно, бдительно следит за тем, чтобы выдуманные им персонажи не своевольничали. И хотя автор дал право придурашному князю заявлять, что он был на дружеской ноге с Байроном и Бетховеном (известная похвальба гоголевского Хлестакова в сторону Пушкина), то именно сценический Федор Михайлович высказывает сомнение: ну, действительно, какой Байрон, какой Бетховен…

Когда почтенные дворяне затевают драку, Достоевский пытается их урезонить, будто не он создал их такими: злоречивыми, склочными, завистливыми. Такое впечатление, словно выпущенные на сцену обитатели города Мордасова немало удивляют автора экстравагантными поступками сомнительного свойства. В конце концов писатель встраивается в их жизнь, принимая условия игры. И когда, в упоении от новой роли претендента на руку юной девушки, князь восклицает: «Я только теперь начинаю жить!» – и ломает косу, с которой слоняется между мордасовцами Смерть в черном балахоне, Федор Михайлович перехватывает обломки со словами: «Я починю». Правда, для этой черной работы писатель реинкарнируется в лакея Федьку. (Наверное, такая выдумка придется кому-нибудь по вкусу).

А черная Смерть с косой, понятное дело, нацелена на «обветшавшего, износившегося, вполовину умершего» князя, которого на наших глазах (деликатно, за простынкой) собирают из протезов и декоративных накладок два эскулапа. И является он миру во всей красе: Артем Шкрабак играет вовсе не старого человека (таков он и в повести), но не и не совсем человека, а заведенную механическую игрушку с разбалансированными конечностями, прыткую, неутомимую и жизнерадостную. Неважно, что дядюшка заговаривается, путает времена и события. В какой-то момент он фамильярно приобнимает Смерть, поскольку ко всем окружающим испытывает умилительную приязнь, но он вовсе не собирается следовать за ней, а уж ломая косу, утверждает себя в этой жизни несомненно и надолго.

Своим поведением существа не от мира сего дядюшка переигрывает мастера интриг Марью Александровну. В исполнении Елены Климановой эта заполошная дама отстаивает свое материнское право лучшим образом устроить судьбу своей дочери: пусть пока пойдет за «мертвеца на пружинах», а после его ухода в мир иной богатая вдова сама выберет себе супруга. В ступоре от того, что план сорвался, натурально распинаемая свидетельницами своего позора, Марья Александровна испытывает подлинную драму.

А дочь Зина (Ирина Петрова) резко отличается от мордасовского паноптикума. В коротком платье, похожая на подростка, она кажется по-взрослому независимой и здравомыслящей. Как же не стремиться прочь из постылого городка, где о любой новости в ту же секунду узнает даже торговка на базаре, а «общество» составляют «кадушка» да «чумичка». Да еще и маргинальное существо Софья Петровна в гротесковом исполнении Татьяны Шкрабак. Это замкнутый уездный мирок: друг от друга никуда не деться. Недаром все персонажи входят через открытые дверные проемы, точно в подземелье со странными зазубренными стенами (спектакль идет в одной декорации – художник Софья Ягода).

Зина будет корить себя за участие в дешевом спектакле. Покается и отвергнутый ею малодушный племянник князя Павел, убедивший дядюшку в том, что предложение девушке тот сделал во сне. В исполнении Павла Свистунова это классический образец хронического неудачника, последний удар которому судьба нанесет в некоем «отдаленном крае», где он на бале увидит Зину женой губернатора. Этот финальный поворот сюжета перескажет Федор Михайлович.

Об идиотизме провинциальной жизни написаны тома. А несомненно трагифарсовая история о дядюшкином сне, представленная на сцене исключительно как анекдот, все же давала повод не только для иронической игры с текстом и эксцентрики, но и для беспощадного смеха. Вот чего не было, того не было.

Фото из архива театра