«Я никогда не забуду…»

Однажды в церковь, когда мы здесь в кучу сбились, забежал откуда­то взявшийся наш офицер и сказал: «Граждане, постарайтесь завтра куда­нибудь уйти — здесь будет ожесточенный бой». Мы поразились: неужели еще ожесточеннее, чем вот только что закончившийся? Но на следующий день действительно та­а­кое началось… Бомбежка за бомбежкой, немцы наших из пулеметов поливают — кто из бойцов успел до камышей добежать, тот, может, и уцелел, а большая часть полегла, все пространство вот тут у реки было усеяно телами!

А еще никогда не забуду, как в подвале церкви прятались снесенные туда наши раненые солдаты и с ними две молоденькие девчушки­медсестрички. Так немцы в какой­то момент к храму прорвались, подогнали орудие, наклонили ствол и жахнули в подвал. Все погибли: и раненые, и медсестрички…

В марте, когда станицу уже освободили, председатель собрал жителей и сказал: «Надо всех наших ребят похоронить — нельзя, чтобы они вот так, неприбранные, лежали на земле…»

Стали мы на саночки тела складывать и свозить к оставшимся после бомбежек громаднейшим воронкам — они и стали братскими могилами.

Лишь у одного­един­ственного бойца нашли «памятку» (с его солдатским номером, фамилией), а больше — ни у кого. Это уж потом  догадались, что неспроста, наверное, такое: бои ведь велись жесточайшие, просто не передать, что это было. 

А всего в тех воронках захоронили мы в марте 1943­-го тела 183 наших бойцов…

Прошло шестьдесят с лишним лет. И вот однажды возле нашего станичного мемориала воинской славы (он был возведен, кажется, в семидесятые годы) шел праздничный митинг, а я взял да и сказал вслух: «Не здесь бы надо было памятник погибшим возводить, а во­о­н в том месте — там останки бойцов лежат». А после митинга ко мне подошли какие­то незнакомцы и говорят: «Вы могли бы  показать, где именно?» Оказалось, это — поисковики.

Одну братскую могилу точно помнил, а где вторая — уже подзапамятовал. Начали с первой — я сам собственными руками складывал косточки погибших наших ребят в пластиковые мешки, носил вместе с поисковиками. А потом и вторую братскую могилу сумели разыскать.

Перезахоронили всех возле мемориала воинской славы, поместив в гробы, со всеми воинскими почестями — приехали солдаты, дали в небо залп из автоматов…

Во время раскопок кое-­какие вещи погибших все­таки нашлись. В том числе и алюминиевый спичечный коробок с нацарапанными именем-­отчеством-­фамилией бойца: Николая Ивановича Переверзева. Об этом было сообщено в военкомат. И на следующий год приехал к нам в Манычскую из Екатеринбурга сын Переверзева — Анатолий Николаевич. Рассказал, что всю жизнь искал хоть какие­то сведения о пропавшем отце — тот ушел на фронт, когда сынишка был крохой, уже перестал надеяться, и вот… Сам Анатолий Николаевич у себя в Екатеринбурге — уважаемый человек, много лет проработал директором крупного завода. Он увез домой из Манычской коробок с горсткой земли с братской могилы, в которой похоронен отец, установил здесь памятный знак, попросил меня присматривать за ним, что я и делаю. Собирается в следующий раз приехать сюда с собственными внуками, чтобы посмотрели на могилу прадеда.

У нас в Манычской я — старше всех мужчин. Участвовать в боях мне не пришлось, хотя мой год рождения — 1926-­й — был последний призывной. Как только исполнилось восемнадцать, меня вместе с другими ребятами призвали, отправили пешком в Белую Калитву, потом в Сталинград. А там возле железнодорожных путей было в одном месте собрано огромное количество побитой техники — и нашей, и немецкой. Нам дали команду — начать грузить все это на платформы. Сделали мы настил, как сейчас помню, из трех бревен, стали одну здоровенную пушку закатывать. И тут одно из бревен лопнуло, орудие грохнулось. Моего товарища тут же насмерть убило, а мне ногу перебило. Домой вернулся на костылях, долго лечился в госпитале, операция, но все равно с тех пор хромаю всю жизнь…