Содвинем бокалы в честь 220-летия «солнца русской поэзии»

И кюхельбекерно, и тошно

Поделюсь с вами неприятным открытием, которое я сделал уже лет двадцать назад. Дело в том, что в постперестроечной России стало модным с пренебрежением и даже с некоторой брезгливостью относиться к Александру Сергеевичу Пушкину – и как к человеку, и как к поэту. Вы, возможно, этого не заметили, но я давно уже занимаюсь пушкинистикой, и для меня эта тема особенно болезненна. 

Кто-то из читателей отмахнётся: если автор занимается изучением творчества Пушкина, то должен знать, что всё это Россия уже проходила. К примеру, в начале ХХ века футурист Владимир Маяковский с приятелями пытался «сбросить Пушкина с Парохода современности». Молодёжь, что с неё взять… Гормоны играют. Ничего, перемелется, мука будет. 

Хотелось бы разделить этот оптимизм. Но речь идёт не только о прыщавых юнцах и девицах. Увы, к этой толпе остолопов присоединяются даже люди, называющие себя филологами. Причём категоричность критиков прямо пропорциональна их дремучему невежеству. Как-то один из моих бывших сокурсников заявил в полемическом задоре:

– А чего жалеть Пушкина? Ну, застрелил его Дантес. Так ведь скольких сам Пушкин до этого на дуэлях перестрелял!

Пушкин?! Перестрелял?!! И этот бред нёс человек с высшим гуманитарным образованием… Конечно, у Пушкина нередко доходило дело до дуэлей, но обычно всё завершалось миром. Разве что можно вспомнить курьёзную дуэль с Кюхельбекером. Александр Сергеевич любил лицейского приятеля, но нередко зло посмеивался над его неуклюжими стихами. Вильгельм терпел, но однажды не выдержал особо обидной эпиграммы:


За ужином объелся я, 

А Яков запер дверь оплошно –

Так было мне, мои друзья,

И кюхельбекерно, и тошно.


Поэт и историк Николай Маркевич вспоминал: «Они явились на Волково поле и затеяли стреляться в каком-то недостроенном фамильном склепе. Пушкин очень не хотел этой глупой дуэли, но отказаться было нельзя. Дельвиг был секундантом Кюхельбекера, он стоял налево от Кюхельбекера... Когда Кюхельбекер начал целиться, Пушкин закричал: «Дельвиг! Стань на моё место, здесь безопаснее». Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига». 

После этого Пушкин засмеялся и отвечать выстрелом не стал.

В остальном ссоры и вызовы оканчивались замирением. Впрочем, великого поэта обвиняют не только в убийствах. Некий Анатолий Мадорский в книге «Сатанинские зигзаги Пушкина» поливает Александра Сергеевича помоями за атеистические и антицерковные стихи. А Михаил Армалинский сочинил бездарную поделку «Тайные записки А.С. Пушкина», о которой я даже говорить брезгую. Короче, ниспровергателей – море. 

А Пушкин – один.

Солнце и пыль среди звёзд

Я не отношу себя к плеяде защитников Великого Арапа, которые хотели бы сделать из него идола. Он человек, и ничто человеческое ему не было чуждо. В том числе – и «слишком человеческое», как говаривал Фридрих Ницше. Пушкин мог язвительно высмеивать друзей. Мог с грубой откровенностью давать за глаза характеристики дамам. Любил материться, цинично издевался над священнослужителями и над самой Библией. 

Меня не возмущают забавные современные пародии на Пушкина, карикатуры и прочее – если всё это действительно талантливо, не скатывается на уровень хамства и идиотизма. Но когда безграмотные недоумки заявляют с пеной у рта, что великий русский поэт – бездарь и графоман, этого я терпеть не могу. Тем более – от графоманов и бездарей.

А сегодня Александр Сергеевич, как никогда, нуждается в защите. Защищая его, мы защищаем себя, свою культуру, свой образ жизни и мыслей. Но для этого надобно прежде всего понять, что значит Пушкин для России. Потому что, к сожалению, в школе до сих пор никто нашим ребятам этого толком объяснить не может. Да и в вузах чаще всего на подобные вопросы отвечают традиционным «солнцем русской поэзии», «нашим всем» и «энциклопедией русской жизни». 

А почему, собственно, он – солнце, энциклопедия и вообще всё, что попало? Рядом с ним, слава Богу, было достаточно и других славных поэтов: Константин Батюшков, Евгений Баратынский... Пётр Вяземский был убеждён, что пишет как минимум не хуже Пушкина. А Василий Жуковский? Вот цитата из его «Сельского кладбища»:


Уже бледнеет день, скрываясь за горою,

Шумящие стада толпятся над рекой;

Усталый селянин медлительной стопою

Идёт, задумавшись, в шалаш спокойный свой.


Дай это четверостишие без автора – многие припишут его Великому Арапу. Как-то в сети поместили вперемешку отрывки из Пушкина и Николая Языкова, а читатель должен был определить, кто есть кто. Если бы я не знал многие отрывки из пушкинских стихов, может, сам бы «поплыл»! 

Но в истории русской литературы большинство перечисленных авторов остаются «поэтами пушкинского круга». То есть Пушкин – солнце, а эти – планеты или вообще астероиды. Кто-то же – и вовсе пыль среди звёзд. 

А ну как нынешние ниспровергатели Александра Сергеевича всего лишь стремятся «восстановить историческую справедливость»?

Шла баба через грязный двор,
или
Мы все родом из Пушкина


Мне могут возразить: зря автор наговаривает на наших школьных учителей и вузовских преподавателей. Они постоянно твердят: Пушкин внёс огромный вклад в создание современного русского языка. 

Согласен. Есть такая буква. Но в чём этот вклад заключается? И до Пушкина у нас народ не по-китайски разговаривал. И до Александра Сергеевича были реформаторы. Тот же Михайло Ломоносов. Можно и поближе к временам Арапа копнуть. Скажем, писатель и историк Николай Карамзин многое сделал, чтобы русский литературный язык сбросил с себя груз тяжеловесных виршей Сумарокова, Тредиаковского и прочих пиитов. Карамзинская «Бедная Лиза», «История государства Российского» написаны изящным, доступным для нас стилем. Почему же мы должны Пушкина выделять особо? Разве он – не один из многих?

Нет. Он – единственный. Позволю себе анекдот по поводу. В запущенный школьный класс направляют молодого учителя географии, заранее ожидая, что его урок окончится провалом. Препод заходит и слёту обращается к массам: «Ставлю пятёрку тому, кто сможет натянуть презерватив на глобус!». Тишина. Тихий голос с задних рядов: «Учитель, а что такое глобус?». – «А вот тут, ребята, начинается самое интересное…».

Вот и мы, ребята, переходим к самому интересному. Тем более оно некоторым образом связано со школьным анекдотом. 

В чём же разница между реформаторством Ломоносова, Карамзина и Пушкина? Ответить несложно. В «Российской грамматике» Ломоносов излагает теорию «трёх штилей». Каждый «штиль» используется сообразно «пристойности материй», то есть в зависимости от темы. Героические поэмы следует писать высоким стилем. Драмы, элегии, исторические сочинения требуют среднего стиля. А низкий стиль уместен для комедий, басен, песен.

Карамзин посчитал возможным вносить в литературную речь разговорную лексику. Но делать это должны «люди со вкусом». Отбирать надо то, что несёт в себе сладострастность, нежность, музыкальность. Так в русской поэзии появились не только ланиты, чело, десница, кущи, мирт и лилеи, но и народные роща, ручеёк, домик, пичужка…

А в чём феномен пушкинского гения? Дело в том, что прежние стихотворцы творили в рамках сложившейся традиции. Даже для Жуковского обряды и уклад народа являлись лишь экзотикой («Раз в крещенский вечерок девушки гадали»). Поэты пушкинского круга не были способны взорвать язык, образы, представления, существовавшие до них. Только Пушкин проявил себя как литературный террорист, король эпатажа, налево и направо раздававший пощечины общественному вкусу.

Конечно, это пришло не сразу. Но уже поэма «Руслан и Людмила» вызвала гнев и возмущение многих современников. Автора называли мужиком с бородою, в армяке и лаптях, который втёрся в Московское благородное собрание. И это о самой невинной из поэм! Что же говорить о «Графе Нулине»:


Индейки с криком выступали

Вослед за мокрым петухом;

Три утки полоскались в луже;

Шла баба через грязный двор

Белье повесить на забор…


Критики на грязный двор заглядывать не желали. Они защищали свои представления о прекрасном, поэтому «Графа Нулина» назвали «похабным». Поэзия считалась даром богов, призвана была говорить о возвышенном, облагораживая душу изящным слогом…

Пушкин же впервые провозгласил: для поэзии, литературы нет высокого и низкого, грязного и чистого, допустимого и недопустимого. Поэт, как губка, впитывал речь простолюдинов, язык улиц, базаров и кабаков. Он утверждал: «Разговорный язык простого народа... достоин также глубочайших исследований. Альфиери изучал итальянский язык на флорентинском базаре; не худо нам иногда прислушиваться к московским просвирням». Великий Арап заявил: «Я желал бы оставить русскому языку некоторую библейскую похабность». И оставался верен этому принципу.

Александр Сергеевич отстаивал право русской поэзии на «мужицкую речь». По сочности, образности, народности языка из современных ему поэтов с Пушкиным могут сравниться лишь Крылов, Грибоедов и «Конёк-Горбунок» Ершова (его даже некоторые горячие головы приписывают самому Великому Арапу). Но один ограничился гениальными баснями, другой отдал себя политике, а третий и вовсе больше не написал ничего достойного.

Пушкин сделал русский язык народным, стёр классовые и сословные различия, убрал рамки «приличного» и «неприличного», «дозволенного» и «недозволенного», «цензурного» и «нецензурного». Именно поэтому революционная пушкинская «безбашенность» оказалась близка Советской власти. Никогда ещё поэт не был так широко известен, как в СССР. В 1937 году в Советском Союзе вышло первое полное собрание сочинений Пушкина.

В самом начале я писал о Маяковском как о ниспровергателе Пушкина. Однако уже в 1920-е годы Владимир Владимирович постоянно подчёркивал свою любовь к «солнцу русской поэзии». Маяковский по сути – поэт пушкинского направления – и тональности, и пушкинского революционного духа. Пролетарский трибун многие стихи Александра Сергеевича знал наизусть. В1920-е, когда ему задавали вопросы из зала: «Почему вы не любите, не признаёте Пушкина?», он предлагал автору подняться и посоревноваться в том, кто больше знает стихов Пушкина наизусть: «Уверен, что отношусь к Пушкину лучше, чем автор этой нелепой записки». Он не раз признавался, что спит с томиком Пушкина под подушкой, часто читал пушкинскую лирику со сцены. 

Поэтому что бы сейчас ни делали «ниспровергатели» Александра Сергеевича, их потуги бесполезны. Мы все корнями уходим в Пушкина. И выкорчевать это невозможно.