15 марта умерла моя любимая учительница ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА ПАНАСЕНКО. Женщина, которой я обязан всем в жизни. Которая любила меня, берегла, учила не только немецкому языку, но и добру, верности слову, порядочности, дружбе – всему лучшему, что есть в человеке.


Женщина, которую я предал.

Вы спросите: а как же мать, отец, близкие? Они что, меньше для тебя сделали? Они, которые тебя вырастили, воспитали, кормили, поили, дали образование, поддерживали в жизни? Что ты несёшь?!

Знаете, родители сделали для меня больше хотя бы потому, что дали мне жизнь. Но сегодня я имею право на откровенность. На родителей и родных в жизни часто накапливается множество обид – справедливых и несправедливых, крупных и мелких, вспыхивают ссоры, кто-то хлопает дверью, затем мирится, потом опять доводит дело до истерик… Разве не так? У вас не так… Вам повезло. Но сегодня речь не о вас.

Любимый учитель – это совсем другое. Учитель – СВЯТОЙ ЧЕЛОВЕК. На него, конечно, можно обидеться, расстроиться от слов, которые он тебе сказал. Но обида эта – светлая, и она только добавляет любви. Был у вас такой учитель? Если не был, вы – несчастный человек.


В кровавых зарослях нелепого саксаула

Любовь Павловна была для меня иконой. И разве только для меня? Весь класс называл её Любочкой. Она и была Любочкой – молодой, красивой, хрупкой и тонкой в своей строгой тёмно-синей гофрированной юбке. Такой я её запомнил навсегда. Впрочем, мальчишеская память рисует образ более идеальный, приукрашивает реальность. Но Любочка была ещё идеальнее.

Нет, она старалась держаться строго, с командирским голосом, с неизменной длинной отполированной светлой указкой, с острой иронией. Но за всем этим просвечивала такая любовь, чувствовалось такое необыкновенное тепло, что передать невозможно.

Честно признаюсь: я не любил школу. Я ходил туда только ради Любочки. И ещё ради Евгении Максимовны Бондаренко. Любовь к русскому и немецкому языкам привили мне неземные создания с малороссийскими фамилиями. А теперь в Малороссии против русского языка борются. Как бы удивились мои милые учительницы!

Но мы отклонились. Итак, я не любил школу. Я вообще не любил дисциплину, казёнщину, расписания… С появлением дневника моя жизнь превратилась в постоянную борьбу за независимость. Я его не заполнял совсем. Не записывал никаких заданий. Его листы были чисты.

Любочка как классный руководитель с немецкой педантичностью упорно стремилась привить мне вирус аккуратности – не понимая, что он для меня смертельно опасен. Сначала в конце каждой шестидневки она заполняла красными чернилами дневник сама, записывая все задания задним числом и выставляя оценки по всем предметам за неделю. Так она пыталась пробудить во мне чувство стыда и ответственности. Когда призывы к моей совести оказались тщетными, немка перенесла огневую мощь на другие объекты. Она стала оставлять длинные послания: «Товарищи родители! Ваш ребёнок не желает заполнять дневник, не записывает домашние задания и не подаёт его преподавателям. Этим он демонстрирует неуважение не только к нам, но и к вам. Прошу вас обратить внимание и принять соответствующие меры». Каждую неделю тексты варьировались.

Родителям дневник я старался не показывать. Чтобы не расстраивать по пустякам...

Милая Любовь Павловна… Вы сделали всё, что могли. Вы даже выстрогали из неказистого бревна некое подобие мыслящего существа. Но вытравить из меня остатки ростовского раздолбая – выше сил человеческих. Даже вашей святости и отчаянной воли не хватило. Простите меня.


Билетики счастья и донское «гэ»

Не буду кривить душой: точно так же Любочке не удалось привить любовь к немецкому языку многим из наших шалопаев. Но одно могу сказать: все, кто поступал в вузы и втузы, клялись, что немецкий у них от зубов отскакивал. А Галка Щекотина (уж точно не первая ученица), выйдя замуж за германца и укатив в далёкую Неметчину, уже через две-три недели щебетала на тамошней мове так, что некоторые аборигены втайне подозревали в ней советскую шпионку.

Что касается меня, то на отделение журналистики филфака я поступил играючи. Мало того, сидевшему рядом будущему сокурснику Толику Руденко перевёл текст и написал тему, которую он должен был пересказать, русскими буквами – даже проставил ударения. Обо мне экзаменаторы заметили: «Знания выше всяких похвал, но это донское «гэ»… Впрочем, в Германию он вряд ли попадёт». А вот это напрасно. Попал, ещё в студенчестве. В 1976 году по обмену студентами между университетами Ляйпцига и Ростова. Ещё и переводчиком был. Спасибо, Любочка.


Она была классной

Но не за это мы Любочку обожали. Многие шли на немецкий как на плаху. Пока у нас не появился КИД – клуб интернациональной дружбы. Окно в мир, благодаря которому мы получили возможность переписываться с обычными немецкими ребятами. Но исключительно по-немецки! И уж, конечно, без единой ошибки. Иначе окно закрывалось. Поневоле пришлось засесть за учебник. А как же: с той стороны шли и фотки, и открытки, и марки, и конфетные обёртки – экзотика… А кто поможет? Любочка. Она расцвела своей роскошной строгостью. И вечно собирала нас вокруг себя, как квочка – своих желторотых цыплят. Как мы её любили! Боже, как мы её любили! А как она нас! Нет, не любила – кохала. Нет такого слова в русском языке. А жаль.

И не только кохала. Помните у Пушкина: «А царица над ребёнком, // Как орлица над орлёнком». Если что-то случалось, Любочка была неприступной орлицей. Помню, в десятом классе мы с Серёжей Чирикиным, моим друганом, устроили за малым нешкольную революцию. Давно нас раздражал бездарный листок «Комсомольский прожектор». И вот однажды поздним вечером мы тайно сняли эту муть и вместо него повесили издевательскую басню с иллюстрациями. Дословно не помню, но что-то типа:


Однажды звери постарались

Газету выпустить, а в ней

Сотрудники её пытались

Пороки высмеять людей.


Там за стишки взялись газели,

Ишак заметки поставлял…


А ишак, между прочим, – завуч школы. Это он поставлял в «Прожектор» заметки. Утром, конечно, вокруг «Прожектора» гудела толпа. Нынешним школярам не понять, чем это пахло. Исключение из школы на счёт раз. Идеологическая диверсия. На Любочке лица не было. Конечно, собрался закрытый учительский комитет. Немка укоризненно покачала головой: «Что же вы наделали? Ну, ничего. Обойдётся». Заседали несколько часов. Чего это стоило нашей классной, представить трудно. Но обошлось.

Потому что она была действительно классной.


Предают только любимые ученики

А теперь – о самом постыдном. Вспоминаю выпускной. Мы собрались в кабинете. Вечерело. Но свет не включали. И Любочка вдруг сказала: «А вы знаете, кто будет ко мне приходить? Вот они». И указала на двоих ребят, которым предмет никак не давался. «А знаете, кто никогда не придёт? Вот вы». И она указала на нас с Серёжкой, которые считались лучшими. «Как? – возмутились мы. – Почему?!» – «Потому что предают любимые ученики». Мы пытались возмущаться, клялись… Но именно так оно и вышло. Мы ни разу к ней не пришли. Столько проблем… Своих проблем.

Пару лет назад, незадолго до того как у моей Светочки обнаружили неоперабельный рак печени, мы случайно встретили одного из моих одноклассников. Конечно, вспомнили Любочку. «А ты знаешь, она жива, живёт всё там же. Телефон дать?» – «Спрашиваешь!».

Я позвонил не сразу, но довольно скоро. Представлял, как влечу с цветами, подарками, как будем вспоминать, как я буду умолять о прощении… Но случилось проще. Она меня не узнала. И от встречи отказалась. У неё тяжело болел муж. «Любовь Павловна, я обязательно приеду! Помогу всем, что нужно!» – «Уже ничего не нужно. Не приезжайте. Я не помню вас. А ребята приходят, у меня всё есть». Трубку повесили.

Я слушал и понимал: она помнит всё. И это было страшно. Это было так больно, что перехватило дыхание, а в голове образовалась чудовищная пустота. Любочка не приняла меня. Надо мною уже не было её орлиных крыльев. Не стало моего ангела-хранителя. И скоро я это почувствовал.

О смерти Любови Павловны я узнал слишком поздно. Через два дня. Я не смог прийти на её похороны. Не посетил ещё её могилы.

Но я должен это сделать. Из моей жизни ушёл последний самый светлый человек. Сначала – жена, потом – Любочка.

Любовь.

Но она у меня была! Да, я её предал. Но она у меня была!

А будет ли такая Любовь у вас, у нынешних школяров? Будет ли у вас учитель, на которого можно молиться? Остались ли они, эти святые люди?

Надеюсь, что остались. Берегите их, ребята. Не будьте сволочами.