Тайна пушкинских панталон

Жилет и омлет

«Как много нам открытий чудных готовит просвещенья дух», – писал Александр Сергеевич. Сегодня мы с вами попытаемся сделать одно из таких открытий. А начнём со строфы XXVI «Евгения Онегина», где главный герой готовится к выходу в свет:

 В последнем вкусе туалетом 
Заняв ваш любопытный взгляд, 
Я мог бы пред учёным светом 
Здесь описать его наряд; 
Конечно б это было смело, 
Описывать моё же дело: 
Но панталоны, фрак, жилет, 
Всех этих слов на русском нет; 
А вижу я, винюсь пред вами, 
Что уж и так мой бедный слог 
Пестреть гораздо б меньше мог 
Иноплеменными словами, 
Хоть и заглядывал я встарь 
В Академический Словарь.

Вопрос: почему внимание Пушкина привлекли именно эти три элемента мужского костюма? Ведь в упомянутом словаре отсутствовали и другие иностранные названия предметов одежды. 

Впрочем, даже многие представители нашей «культурной элиты» не заморачиваются такими вопросами. Как-то смотрел я программу Михаила Швыдкого «Культурная революция», где известная критикесса решила процитировать классика. Начала бодро: «Но панталоны, фрак…» – и вдруг затормозила. Память подвела. Однако «знатная пушкинистка» быстро спохватилась и продолжила: «…омлет – всех этих слов на русском нет!». Более подходящей рифмы к слову «нет» у неё не всплыло.  Права русская поговорка: «Промолчи – сойдёшь за умного».

И всё же: почему Пушкин упомянул именно панталоны, фрак и жилет? Чтобы понять это, перенесёмся в эпоху правления императора Павла I (1796–1801). Самодурство Павла переходило все мыслимые границы. В период его царствования светские манеры и моды были «поставлены во фрунт», подчинялись строжайшим требованиям, доходившим до дикости. Как вспоминал философ и писатель, современник Павла Андрей Болотов: «Всё пошло на прусскую стать: мундиры, большие сапоги, длинные перчатки, высокие треугольные шляпы, усы, косы, пукли… и даже крашение, как в Берлине, пёстрою краскою мостов, буток и проч.». 

Офицерам дозволялось появляться на людях исключительно в военных мундирах, запрещалось ездить в экипажах с открытым верхом. Павел создал им спартанскую обстановку. И молодого императора можно понять: при его матушке Екатерине II в армии воцарился полный бардак. «При императрице мы помышляли только чтоб ездить в общества, в театры, ходить во фраках», – с благостной тоской писал генерал Евгений Комаровский. Военному в столице жизнь обходилась дорого: модная карета, множество мундиров, каждый из которых стоил не менее 120 рублей, дорогие жилеты, сюртуки, плащи, шубы и прочее. «Сверх того, надобно было иметь хорошую квартиру, не гнусный стол, многих служителей, одетых порядочно» («Записки Болотова»). Такое могли себе позволить лишь люди состоятельные, остальные влезали в долги и разорялись.
Или же отчаянно воровали. Командиры полков «рисовали» себе сотни «мёртвых душ», на которых получали изрядные суммы денег. С приходом же Павла в армии были введены недорогие (не более 22 рублей) мундиры из дешёвого тёмно-зелёного сукна.

Помимо того, стремление самодержца видеть вокруг низкопоклонство и холуяж достигало болезненных размеров. Швейцарец Шарль Массон в «Секретных записках» вспоминал: «Горе тому, кто при целовании жёсткой руки Павла не стукался коленом об пол с такой силой, как солдат ударяет ружейным прикладом. Губами при этом полагалось чмокать так, чтобы звук, как и коленопреклонение, подтверждал поцелуй. За слишком небрежный поклон и целование камергер князь Георгий Голицын был немедленно послан под арест самим Его Величеством». 

Такая политика быстро привела к тому, что группа из 12 гвардейских офицеров ночью 24 марта 1801 года ворвалась в спальню Павла, который получил удар тяжёлой золотой табакеркой в висок и затем был удушен шарфом.

«Вином и злобой упоенны…»

Всё это, конечно, познавательно, но при чём тут панталоны, фраки и жилеты? А при том при самом. Именно эта «триада» особо привлекала внимание как современников Павла, так и современников Пушкина. Прежде всего – записных модников, русских денди. Три перечисленных предмета туалета для них были как сейчас для нас джинсы, бейсболки и кроссовки. Даже важнее, поскольку выделяли носителей из общей среды, были своего рода вызовом, неким позёрством. 

Среди близких приятелей Пушкина числился Филипп Вигель. Филипп Филиппович был старше Александра Сергеевича, что не мешало им часто и тесно общаться в Петербурге, в Одессе, в Москве. Вигель привлекал поэта увлекательностью рассказов о пережитом, в том числе о павловской эпохе. К тому же Вигель оставил свои замечательные «Записки». Нет сомнений, что в разговорах Вигеля и Пушкина часто возникала тема Павла I. Ещё бы! Ведь одной из причин ссылки Пушкина в 1820 году стала ода «Вольность», где он описывает убийство Павла. Как известно, молва приписывала государю Александру I если не прямое участие, то бездействие, в результате которого погиб его батюшка. В Российской империи вплоть до революции 1905 года версия об убийстве Павла была под запретом; официально считалось, что самодержец умер «от апоплексического удара» (инсульта). Между тем Пушкин прямо писал о жестокой расправе над императором: 

Вином и злобой упоенны,
Идут убийцы потаенны,
На лицах дерзость, в сердце страх.
…О стыд! о ужас наших дней!
Как звери, вторглись янычары!..

Так вот: в «Записках» Вигеля не раз встречается сочетание «панталоны, фрак, жилет» как триединое целое.
Вот, например, о павловских временах: «Павел вооружился против круглых шляп, фраков, жилетов, панталон, ботинок, сапогов с отворотами…». И далее, о первых днях после смерти самодержца: «Первое употребление, которое сделали молодые люди из данной им воли, была перемена костюма: не прошло двух дней после известия о кончине Павла, круглые шляпы явились на улицах; дня через четыре стали показываться фраки, панталоны и жилеты»…

Мне могут возразить: но ведь Вигель упоминал и запретные шляпы, ботинки и сапоги. Однако Пушкин их в «Онегина» не вставил! Конечно, не вставил – потому что они считались чисто русскими словами и были отмечены в шеститомном издании «Словаря Академии Российской» (1789–1794). 
А вот панталоны, фрак, жилет даже в пушкинские времена оставались чужеродными. Так, поэт Пётр Вяземский саркастически отмечал в записной книжке:

«– Знаете ли вы Вяземского? – спросил кто-то графа Головина.

– Знаю! Он одевается странно.

Поди после гонись за славой! Будь питомцем Карамзина, другом Жуковского и других ему подобных, пиши стихи, из которых некоторые, по словам Жуковского, могут называться образцовыми, а тебя будут знать в обществе по какому-нибудь пёстрому жилету или широким панталонам!».

Замечу: не просто знать, но и считать «странным человеком». 

Да, даже после смерти императора Павла «триада» должна была завоёвывать достойное место в обществе. 

 «Ходить в облаке, как боги»

Начнём с панталон – длинных мужских штанов (по имени персонажа итальянской комедии дель-арте Панталоне). Император Павел не случайно запретил панталоны. Он видел в этой моде веяния Французской революции 1789 года, когда народ в противовес дворянству, носившему короткие штаны, перешёл на длинные и стал именовать себя «санкюлотами» (теми, кто «не носит коротких штанов»). Поверх обуви панталоны стали носить лишь к 1820-м годам. Но и тогда такая мода воспринималась как «мужицкая». Поэт Пётр Вяземский в «Старой записной книжке» приводит анекдот:

«В 18-м или 19-м году в числе многих революций в Европе совершилась и революция в мужском туалете. Были введены в употребление и законно утверждены либеральные широкие панталоны с гульфиком впереди, сверх сапог или при башмаках... Эта благодетельная реформа в то время ещё не доходила до Москвы. Приезжий NN первый явился в таких невыразимых на бал к М.И. Корсаковой. Офросимов, заметив это, подбежал к нему и сказал: “Что ты за штуку тут выкидываешь? Ведь тебя приглашали на бал танцовать, а не на мачту лазить; а ты вздумал нарядиться матросом”».

По версии бытописателя Михаила Пыляева, моду носить панталоны поверх сапог ввёл «английский герцог Веллингтон, генералиссимус союзных войск и русский фельдмаршал. Брюки носились со штрипками; называли их тогда “веллингтонами”».

Теперь о фраке. Это – мужская одежда с длинными узкими фалдами сзади. Фраки появились в XVIII веке в Англии как военная одежда или одежда для верховой езды. В России фраки завоевали особую популярность. Молодому человеку в начале XIX века надо было иметь в гардеробе не менее трёх фраков для определённого времени и места. Они отличались цветом, тканью и фасоном.

Дело, однако, не только в самом фраке. Он был свое­образным «маркером» русского дендизма. Дендизм возник к началу XIX века как вызов жёстким правилам этикета, которые не давали простора индивидуальности. Как писал исследователь Барбе д’Оревильи, денди – «это не ходячий фрак, напротив, только известная манера носить его создаёт дендизм. Денди выдумали, прежде чем надеть фрак, протирать его на всём протяжении, пока он не станет кружевом или облаком. Они хотели ходить в облаке, эти боги. Вот настоящий пример дендизма».

Далеко не всем в России была по нутру новая мода. Многие видели в ней, переходя на нынешний сленг, «дешёвые понты». Александр Грибоедов в комедии «Горе от ума» вкладывает в уста Чацкого издевательское описание фрака:
Хвост сзади, спереди какой-то чудный выем, 

Рассудку вопреки, наперекор стихиям…

И, наконец, переходим к жилету. Этот предмет одежды появился в период Тридцатилетней войны (1618 –1648). Жилет тогда носился под камзолом (мужская одежда длиной до колен, с воротником). Жилеты шились из дорогого материала, украшались вышивкой и крупными резными пуговицами. Своё название они получили от персонажа французского комического театра – Жиля.

В эпоху Французской революции жилет шился из шёлка и бархата, украшался вышивкой, оставался чрезвычайно модным и популярным. Именно поэтому злосчастный император Павел запретил эту деталь одежды как проявление французского революционного духа. 
В конце XVIII века русские мужчины носили рисованные жилеты «с сюжетами», то есть с картинами, шитыми по белому атласу цветными нитями. В царствование Екатерины II гвардейские модники надевали по семь жилетов один поверх другого; во времена Онегина, как правило, обходились двумя. Впрочем, «Московский телеграф» Николая Полевого в 1825 году сообщал, что «щёголи носят три жилета вдруг: один чёрный бархатный, на нём красный, наконец, сверх обоих – суконный или казимировый чёрного цвета».

Итак, мы убедились, что «онегинская триада» модных элементов мужского костюма упомянута в романе хотя и вскользь, но далеко не случайно. Это ещё раз доказывает: чтобы понять роман Пушкина, наслаждаться его поэтическими прелестями, надобно проявлять достаточно интереса и любопытства по отношению к бурной и драматической истории своего Отечества. Ну, мне так кажется.