Уже более десяти лет у любителей изящной словесности есть в календаре свой праздник — Всемирный день поэзии.

В преддверии этого дня (решением ЮНЕСКО он отмечается 21 марта) наш корреспондент предложила поделиться с читателями мыслями о судьбах древнего искусства стихосложения известного донского поэта, руководителя литературной студии «Созвучие», редактора телерадиокомпании «Дон­ТР» Николая Скребова.

— Начну с удивления — не моего, а одного западного европейца, который знакомился с газетами, выходящими в Ростовской области. Особенно потрясли его районки. И, знаете, чем? Обилием стихов. Рифмованными поздравлениями последней полосы. Говорил, что едва ли такую страсть к стихосложению встретишь где­то еще, кроме России.

Не в этой ли тяге к стихотворчеству — одна из загадок русской души? Могли бы вы предложить ключ к ее разгадке?

— Ключ подберу вряд ли, но напомню, что у нас приобщаются к стихам и песенкам с первого года жизни. Малыши слушают потешные строчки Барто, Чуковского, Маршака, Берестова, Заходера… Потом учатся читать тоже по стихам, знакомым и новым. Ритм, рифма входят в игру, в жизнь. Школа, к сожалению, многих отвращает от стихотворного текста, который приходится зубрить. Зато других уроки литературы обольщают, влекут к подражанию хрестоматийным образцам (сам долго барахтался в омуте эпигонства, пока не прибился хоть к зыбкому, но своему бережку) — вот так, примерно, рекрутируется местная литературная среда.

«Первый парень на селе», впрочем, чаще девушка — пробивается стихами в «районку». Далее — уже областное ристалище. Через вашу газету (тогда еще «Большевистскую смену», «Комсомолец») вышли пред светлые очи областного читателя все поэты Дона. Все, без исключения.

Что же касается русской души, то она по доброте своей щедра на похвалу, тем более — по торжественным поводам, будь то восшествие на престол Елизаветы Петровны или юбилей обожаемой внуками и правнуками «бабы Лизы» где­нибудь на хуторе близ Чертково. Тут вам и традиции налицо, и способности обнаружатся, и панегирического настроя не занимать — на диво, а то и на зависть «надменному соседу».

— А вот — другая загадка: если такое множество людей пишет стихи, почему так слабо раскупаются издания поэтической литературы, а кого ни спроси — всякий скажет: «Время сейчас — ну совсем не поэтическое».

— Сейчас доживают свое поэты моего поколения «детей войны», слава богу, живы и воевавшие Константин Ваншенкин, наш Николай Егоров… В зрелую пору вошли «восьмидесятники», штурмовавшие Парнас на переломе к нынешнему своенравному времени. Во множестве поднялись молодые, уже мало чем напоминающие предшественников. А эволюция читателя, как мне кажется, идет гораздо медленнее, противоречивая современность многих повергает в ностальгию, вкус к поэтической новизне постепенно убывает. Отсюда и замеченное вами преобладание предложения над спросом.

Редкий автор, издавший сборник стихов за свой счет, может реализовать крошечный тираж — скорее раздарит, чем продаст. Оседая на полках магазинов изящно изданными, но очень дорогими томами, поэзия уходит в Интернет. Там ее читают. Преимущественно молодые пользователи. Но, боюсь, воспринимают не критически, а это чревато дурновкусием.

— Писатель, поэт, публицист, телеведущий и прочая, прочая, прочая Дмитрий Быков давно уже публикует в «Собеседнике» стихотворные передовицы на злобу дня. Теперь они с актером Михаилом Ефремовым при поддержке известного тягой к политике олигарха сделали программу «Гражданин поэт», гастролируют по стране, собирая полные залы. Что это, на ваш взгляд?

— Писание гласит: «довлеет дневи злоба его». Эта впервые зафиксированная формула злободневности распространяется, конечно, и на поэзию. Но при всей уникальности Быкова как поэта, прозаика, эссеиста, критика (преклоняюсь перед его талантом и многогранной продуктивностью) уместно вспомнить, что за полвека до его «Писем счастья», «Гражданина поэта» и упомянутых вами передовиц были Политехнический музей, площадь Маяковского, стадионы, переполненные людьми, жаждавшими поэтического слова. Стихи Евтушенко, Вознесенского, Ахмадулиной, Рождественского, песни Окуджавы, Галича воспринимались как акты откровения, а то и как политические манифесты. Это был, без преувеличения, пик литературной «оттепели», дозволенная свыше (двумя партийными съездами!) форма гласности.

Что последовало затем? Брань первого секретаря ЦК, «закручивание гаек», приглушенная популярность опальных поэтов, «тихая лирика 70­х»… И новый взлет — Высоцкий. Тоже злободневность, умноженная на таланты поэта, актера, певца. Сколько магнитофонных записей слушано­переслушано тогда по всей стране! Теперь все это стало достоянием благодарной памяти всех, кто «посетил сей мир в его минуты роковые».

Восхищаюсь Евгением Евтушенко, живым поэтическим символом эпохи. Однако ни ему, ни Дмитрию Быкову «нового поворота общества к поэзии» не произвести. Злободневность привлекательна, заманчива, но ближе все­таки к нашему журналистскому ремеслу, чем к поэзии в общечеловеческом понимании. При этом влияние гражданской лирики, поэтической сатиры на умонастроение общества, разумеется, не подлежит сомнению. Изменились наши «рецепторы», атмосфера восприятия остроты, но воздействие не ослабевает.

— Есть ли будущее у поэзии? Если да, то каким оно вам видится?

— Да, есть, причем настолько же, насколько суждено будущее языку. Собственно говоря, поэзия — форма существования литературного языка, его художественная, эмоционально оснащенная ипостась. Прогнозировать развитие такого сложного явления не берусь, тут нужны, по меньшей мере, знания культуролога и лингвиста. А вот каким видится (воображается) будущее поэзии, пожалуй, отвечу.

Представим себе две уходящие в бесконечность линии. По одной из них устремляется вперед поэзия массовая, с которой мы начали разговор, а по другой — элитарная, усложненная, не общедоступная, ну, если хотите, «искусство для искусства». На обоих направлениях предвидится появление крупных, неординарных фигур, влияющих на процесс расхождения или сближения означенных линий. Во что это выльется, не знаю, но хочется верить в лучшее — поэзия обретет новое качество, необходимое для утоления духовной жажды наших далеких потомков.