Такого здесь давно уже не бывало: кинозал Донской публичной библиотеки переполнен, проходы между рядами забиты людьми, а поток желающих попасть сюда не иссякает. Ростовчане идут на встречу с Владимиром Познером, который представляет в донской столице, быть может, главный труд своей жизни — книгу «Прощание с иллюзиями».

Отцы и дети

Предыстория ее такова: Познер-старший, отец Владимира Владимировича, работал в киноиндустрии США — на студии

«Метро Голден Майер», там у него был добрый знакомый — Альберт Кан, американский коммунист (он писал сценарии). Во время разгула маккартизма Кан, вызванный в специально созданный комитет, отказался назвать имена своих товарищей — коммунистов и сочувствующих коммунистическим идеям, за что и получил тюремный срок. Правда, небольшой — года полтора, но получил.

У Альберта Кана был сын — Брайан, который даже отдыхал когда-то в нашем «Артеке». В следующий раз он приехал в нашу страну уже взрослым человеком, в конце 1980-х на Московский международный кинофестиваль — привез фильм о сотрудничестве советских и американских ученых. Во время этого фестиваля Кан-младший встретился с Познером-младшим и спросил, не думает ли он, человек весьма необычной судьбы, написать книгу о своей жизни?

Познер отмахнулся от этой идеи, а Брайана она увлекла. Вскоре он устроился работать в Москве, ежедневно приходил к Познеру и по три часа его интервьюировал, соблюдая поставленное ВВП условие: без вопросов о личной жизни. Брайан уже нашел в Америке издателя для книги, но… «Это очень интересно, однако, если Познер не захочет рассказать о себе, читать это никто не будет», — вынес вердикт редактор. Вопросов о личном было не избежать.

Познер разозлился, засел за книгу сам. Писал по-английски. Это стала его прощание с верой в Советский Союз, в социализм, внушенной отцом, он писал о сложных взаимоотношениях с отцом, о преодолении иллюзий. Давалась книга тяжело, потому что писать о таких вещах, разбираться в себе вообще трудно.

В Америке книгу напечатали сразу, в течение трех месяцев она стала бестселлером. На русский Познер перевел ее только 18 лет спустя, перечитал и понял, что многое в жизни переменилось и он хотел бы видеть эту книгу другой. Однако переписывать не стал — добавил к каждой главе комментарии.

— Необычайно популярна оказалась эта книга и в России, — констатировал Владимир Владимирович.— Хотя это не детектив, и секса там не очень много. Есть, но не очень много.

Собравшиеся на встречу с известнейшим тележурналистом страны и не пытались восполнить этот пробел. Их интересовало другое.

А как вам кресло министра культуры?

— Не дай бог! — так Познер отреагировал на вопрос, что сделал бы, став министром культуры. — У меня никогда не было и нет устремлений занимать какие-то посты. Это — не мое. Я— плохой руководитель. Я все хочу сделать сам, а руководитель должен уметь делегировать часть полномочий другим.

Я мог бы сказать вам сейчас популистские вещи, за которые вы бы мне аплодировали. Зачем? Проблема заключается в том, что я — гражданин России, налогоплательщик, не знаю, какие сегодня реально у российского государства важнейшие задачи, ни Президент, ни премьер-министр не считают нужным мне объяснить, как, на что, в каком соотношении тратятся мои налоги. У меня нет информации, которая позволила бы сделать выбор: вот это — важнейшее, туда надо направить большую часть средств, а это — важно, очень важно, но все же не так, как то.

Единственное, что можно сказать: деньги, которые получает министерство культуры, смехотворны.

Конечно же, первому президенту Российской телеакадемии не могли не задать вопрос об идеальной модели общественного российского телевидения.

— Главные черты общественного телевидения, а такое существует в 49 странах мира, — это полная независимость от власти и от рекламодателей. Модель, которую нам только что представили, — это имитация общественного телевидения. В частности: главного редактора и гендиректора назначает Президент страны. О какой независимости от власти может идти речь?

Я входил в одну группу, которая готовила предложения в связи с идеей общественного телевидения в России. Меня спрашивали, для чего я там, почему согласился: «Думаешь, у нас будет это?» — «Думаю, нет. Но хочу иметь отношение к этому делу, чтобы мне потом не сказали: «Ты и не старался». «Я старался»

— Ваша биография связана с Францией, Америкой, недавно вы сняли циклы передач о Франции и Америке. Не думаете ли сделать подобный цикл о России?

— У меня есть внук, который родился и вырос в Берлине: моя дочь уехала в Германию, вышла замуж за немца, у них родился сын — это и есть мой внук, которому сейчас 17 лет. Иногда он приезжает ко мне. Вот когда внуку было десять лет, мы ехали с ним в машине, и он спросил, глядя в окно:

— Вова, почему столб кривой?

Действительно, кривой… Но я давно уже этого не замечаю, у нас таких столбов много, мой глаз на это «замылен». А в Германии все столбы стоят прямо, и кривой сразу внуку бросился в глаза… Цикл таких передач о России должен делать человек, который здесь впервые. Я могу только объяснить ему потом, почему же столб кривой.

Маршак относился как к сыну

Но вообще-то первый вопрос, присланный Познеру запиской, был не о политике, а о Маршаке, которому, кстати, этой осенью исполнится 125 лет.

— Самуил Яковлевич Маршак был одним из последних русских интеллигентов. Он был удивительным человеком, — улыбнулся Познер и яркими выразительными штрихами нарисовал его портрет.

Познер так и не узнал, каким образом к Маршаку, не только классику детской литературы, но и превосходному поэту-переводчику, попали черновики его собственных переводов английских поэтов. К тому времени Познер твердо решил, что работать по специальности (то есть физиологом) не будет, потому что заниматься этим изо дня в день душа не лежит и стремление продолжить и развить дело Павлова — не более чем юношеская мечта. Теперь он мечтал посвятить жизнь литературным переводам, и тут — как раз телефонный звонок. В трубке — противный, скрипучий женский голос, но зато — слова…

— Владимир Владимирович, я — Розалия Ивановна, экономка Маршака. Он хочет с вами встретиться.

Если бы Познеру позвонили из небесной канцелярии от самого Господа Бога, он, по его признанию, не так бы удивился, услышав это имя: Маршак!

Маршаку было тогда уже за семьдесят, он оказался худым человеком с большой головой, маленькими серо-зелеными глазами и большими ушами, о которых Познеру почему-то подумалось, что они должны быть шершавыми и теплыми, как у слона. Маршак предложил работать у него литературным секретарем за очень скромную плату — в 70 рублей. По поводу его переводов сказал: «У вас есть определенные способности, но нет никакого умения. Нужно учиться, нужно больше читать стихи».

Благодаря Маршаку Познер словно заново открыл для себя русскую литературу. Вообще общение с ним было подарком судьбы: Маршак знал наизусть невероятное количество стихов, к нему — почитать свои стихи — приходили тогда юные Вознесенский, Евтушенко, Ахмадулина.

Маршак был одиноким человеком. Со старшим сыном отношения у него были непростые, младший умер, рано ушла из жизни жена. Он любил Тамару Габбе, детскую писательницу, но она была замужем. Габбе тоже тяжело заболела и умерла — Познеру довелось стать свидетелем еще одной драмы в жизни Маршака.

С экономкой Розалией Ивановной Маршак бесконечно ругался. Она называла его старым дураком, он ее — Гитлером в юбке. Но тем не менее эту немку Маршак спас в годы войны от репрессий, она давно жила в его доме и превратилась в неотъемлемую часть его окружения.

Самуил Яковлевич часто болел. Порой, когда ему бывало плохо, просил Познера, к которому относился как к сыну, посидеть у его постели и в полусне мог затеять похожий на игру разговор:

— Владимир Владимирович, мы поедем с вами в Англию?

— Поедем.

— Купим конный выезд?

— Купим.

— Вы будете сидеть на козлах, завлекать красивых женщин. Внутри экипажа буду сидеть я, потому что вы не умеете с ними обращаться.

После двух с лишним лет работы у Маршака Познер понял, что литературные переводы — это тоже не то, чем бы ему хотелось заниматься всю жизнь. Тогда что? Ответа не было, но тут еще один судьбоносный звонок, на сей раз от приятеля: создавалось новое информационное агентство, туда требовались люди со знанием иностранных языков.

Путь журналистики тоже оказался не совсем таким, как представлялось, он был тернистый, но все-таки — свой.

Прах развеять над Парижем

— Вы родились в Париже. Что есть в вас от истинного француза и парижанина?

— Наверно, от француза у меня философия жизни, которая заключается в том, что удовольствие надо получать сейчас, не откладывая на завтра. Ведь завтра может и не наступить.

От француза у меня любовь к виноградной лозе, вину, женщинам и понимание того, что обед — это не просто еда, насыщение пищей, а радость бытия, которую так приятно разделить с друзьями.

Одна из читательниц спросила, в чем, на его взгляд, более всего выражается русскость, о которой он размышляет в этой книге?

Познер ответил, что ему не нравятся выражения типа: «В его жилах течет русская (или какая-то еще) кровь». По составу крови русского от француза или представителя другого народа не отличить. А вот русскость, французскость и т.д. проявляются в языке народа и настоящей народной музыке.

В России его часто спрашивают:

— Русские похожи на американцев?

— Конечно, нет.

— А на кого?

— Ну, может, на ирландцев… Ирландцы в течение 800 лет жили под англичанами, русские триста — под татаро-монгольским игом, а потом еще огромная часть народа до середины XIX века оказалась в рабстве у русских же. И русские, и ирландцы в силу обстоятельств своей судьбы много страдали. И те, и другие любят выпить и подраться. Очень подвержены перепадам настроения. Наконец, и те, и другие обладают гигантским литературным талантом.

Хотя Познер просил задавать вопросы устно, одной даме удалось так околдовать его взглядом, что он принял от нее лист с целой анкетой.

— Что бы вы хотели изменить в себе?

— Наверно, перестать все время анализировать, что делаю, что думаю.

— Способности, которые вы бы хотели иметь?

— Рисовать.

— Любимое блюдо?

— Поскольку я — гурман, их — много.

— Владеете ли вы искусством жить?

— Да, как француз, конечно (со смехом).

— Ваш любимый исторический персонаж?

— Скорее, не исторический, а литературный — д’Артаньян. С детства его обожаю.

— Кем вы себя ощущаете: американцем, русским, французом или евреем?

— Скорее всего — французом с американским оттенком.

Что касается «еврейского вопроса»: когда-то я плыл на пароходе с будущим президентом Израиля Пересом. Он пригласил меня поужинать с ним.

— Господин Перес, — сказал я ему за ужином, — помогите мне разобраться. Я родился в Париже от матери-католички, крещен, да еще в Соборе Парижской Богоматери. Мой отец — еврей, но он не признает свое еврейство и считает себя русским интеллигентом. Я жил с семьей в Америке, Германии, Советском Союзе. Кто же я?

— Вы знаете, если вы не знаете, кто вы, скорее всего вы — еврей, — улыбнулся Перес.

— Самые значительные, на ваш взгляд, современные политические реформы?

— То, что сделал Горбачев, сам того не понимая.

— В какой стране вы хотели бы жить?

— Во Франции.

— Как и где предпочли бы умереть и быть похороненным?

— Насчет того, как— два варианта: на теннисном корте либо — когда с женщиной. Относительно последующего — я уже распорядился в своем завещании: чтобы прах развеяли над Парижем, если это будет возможно.

— Ваше любимое изречение?

— Оно принадлежит Аврааму Линкольну: «Я буду делать все, что могу до тех пор, пока могу. Если в итоге я окажусь прав, то все слова моих критиков и хулителей не будут стоить выеденного яйца, а вот если в итоге окажется, что я не прав, то тогда, даже если хор ангелов будет петь мне славу, это ничего не изменит».

Фоторепортаж