Уже спустя четверть века после окончания Отечественной войны 1812 года ее события могли представляться тогдашней молодежи былинными подвигами, свидетельство тому — лермонтовское «Бородино».

Почему же сегодня в России так широко отмечается ее 200-летие? Почему теперь эту войну называют Отечественной великой (одноименный сериал стартует сегодня на канале НТВ), крепче прежнего соединяя цепь времен? Чем нас, сегодняшних, удивляют и восхищают участники тех сражений? Об этом — наш разговор с историком и писателем, автором книг о донцах в 1812 году, заведующим научно-просветительским отделом Старочеркасского историко-архитектурного музея-заповедника Михаилом Астапенко.

— Отечественная вой­на 1812 года и Великая Отечественная — это в последние двести лет две высочайшие вершины, на которые возносился дух русского народа, — считает Михаил Павлович. — В обоих случаях российское общество предало забвению все свои противоречия и обиды — серьезные, горькие обиды, — ради почти мистического духовного единства, необходимого для спасения Отечества.

Поразительное сходство ситуаций: и в ту, и в другую войну — преследование врага до самого его логова, триумфальная победа и — великое крушение надежд. Александр I так и не решился подарить свободу крепостным, Сталин вместо принятия демократических реформ вновь взялся закручивать гайки. Страна, поразившая мир героизмом, ни в начале 19-го, ни в середине 20-го века так и не решилась подняться на следующую ступень общественного прогресса. Это горько, но это не умаляет величия народного подвига.

— Сегодня на страницах журналов, рассчитанных на массового читателя, появляются статьи с непривычными для массового читателя оценками ключевых фигур и событий войны 1812 года. В одной из таких я прочла о «маниакальном стремлении» Наполеона дружить с Россией: дважды сватался к русским принцессам крови — отказали. Тогда, мол, решил принудить Россию к дружбе с помощью оружия, но в мыслях не держал войти триумфатором в Москву…

— Угадать истинное стремление политика — дело непростое. Наполеон не скрывал, что ненавидит Англию, англичан называл нацией торгашей. Англия господствовала на море, он хотел задавить ее посредством континентальной блокады. Главным пунктом Тильзитского договора, подписанного между Францией и Россией в 1807 году, была континентальная блокада Англии. Однако Россия это условие не соблюдала, не желая разрывать налаженные торговые связи. Наполеон решил добиться от России выполнения этого пункта, перейдя с войсками через Неман.

При всем огромном честолюбии Наполеона, он, действительно, едва ли задумывал захватить Москву. План у него был такой: разгромить русскую армию еще в приграничном сражении, продиктовать Александру I выгодные для себя условия мира, а потом мощным кулаком войск объединенной Европы и царской России нанести удар по Англии и по Индии. Но — не вышло.

— По сей день историки спорят о том, считать ли отступление русских войск до самой Москвы гениальным ходом Кутузова, или никакого гениального хода не было, фельдмаршал положился на волю Божью и сам не знал, куда вывезет. Не в одной статье на эту тему полководческий талант русских ставится на последнее место среди слагаемых победы. На первом месте — патриотический дух и мужество народа, потом — участие в войне генерала «Русского Мороза»…

— В былые годы западные авторы, особенно англичане, любили говорить, что Наполеон в России в 1812 году потерпел поражение не от русских полководцев, а от генерала Мороза (Метели, Зимы, Стужи и т. д.)

Природа нам, конечно, помогла. Но роль природного фактора не была главной. Даже в условиях еще более суровой зимы Наполеон мог бы спокойно отойти после оставления им полусожжённой Москвы в Смоленск, где были большие запасы продовольствия и фуража, отсидеться, собраться с силами — не дали.

Кутузов избрал единственно верную на тот момент тактику: уклоняться от генерального сражения с превосходящими силами лучшей армии мира, заманивать ее вглубь страны. И тогда не все его понимали, тоскуя о незабвенном Суворове с его быстротой и натиском, и по сию пору его полководческую мудрость пытаются поставить под сомнение. Что ж, это удел всех исторических личностей: каждое новое поколение исследователей пытается взглянуть на их жизнь и деяния по-своему, выдвинуть свою оригинальную версию…

— В рассказах о войне 1812 года присутствуют эпизоды великодушного и даже рыцарственного отношения к поверженному врагу, галантного поведения противоборствующих сторон на переговорах. Что это в большей степени: реалии той войны или миф о ней?

— Конечно, эпизодов печальных, трагических, жестоких на войне 1812 года, как и на любой другой, было неизмеримо больше. Но и то, о чем вы говорите, не выдумка.

К примеру, в самом начале войны казаки Платова, прикрывавшие отступление нашей армии от западной границы, своих пленных — раненых поляков, воевавших под знаменами Наполеона, перевязали, напоили-накормили и поместили в безопасное место — в часовню недалеко от города Романова. Платов взял с них честное слово, что они больше не будут сражаться с русскими, которое они, к сожалению, не сдержали.

Удивительная сцена (ничего подобного ни в Первую империалистическую, ни в Великую Оте­чественную не могло повториться) произошла во время переговоров наших и французов, когда наши отходили, оставив Москву. Участнику этих переговоров французскому маршалу Мюрату, королю Неаполитанскому, приглянулась бурка казачьего полковника Ефремова.

— Бурка ваша на бивуаках, ночью особенно, должна быть хороша, — заметил Мюрат.

Ефремов молча снял бурку и протянул Мюрату. Мюрат тут же отдарился дорогущими часами-брегетом:

— Возьмите и вы на память.

Мюрат вообще был большой романтик, отчаянный храбрец. Мечтал стать королем казаков. Казаки говорили, что этот лихой кавалерист более других наполеоновских командиров им по нраву, и они дали зарок не убивать его, а захватить в плен.

Однажды Мюрат, разодетый, как павлин, оторвался от своей свиты и верхом на коне поднялся на возвышенность, с которой открывался вид на Тарутинский лагерь наших, стал рассматривать происходящее в нем в подзорную трубу.

Мюрат подошел непозволительно близко, казачий полковник Сысоев счел это дерзостью и решил проучить Мюрата. Он ринулся к нему, стараясь хватить нагайкой по спине.

Мюрат помчался к своим, он чувствовал себя оскорбленным. Как, его, короля Неаполитанского, какой-то казак пытался хлестнуть плеткой?! Знаете, что он предпринял? Отправил своего посланца к нашему военному руководству с жалобой на Сысоева и требованием строго его наказать. Однако и Платов, и Кутузов поступок Сысоева одобрили.

Еще интересный момент: после отречения Наполеона Александр I готов был предоставить ему прибежище в России, говорил, что, мол, это прежде мы были враги, а теперь уже не враги, пусть только пожелает приехать — приму, как брата. Но такое великодушие мне уже непонятно: Наполеон был гений, однако мир понес из-за него огромные людские потери. Много горя причинил он нашему Дону: с полей Отечественной войны 1812 года и из заграничных походов русской армии не вернулись пятнадцать тысяч донских казаков. Донцы потеряли каждого четвертого своего товарища.

— Правда, что Наполеон в начале войны 1812 года недооценил наших казаков?

— Он не ожидал, что казаки, это малопригодная, как он считал, для большого сражения конница, способна стать для его армии опасным врагом. Но во время того же знаменитого Бородинского сражения в один из самых отчаянных и судьбоносных моментов именно появление казаков помешало Наполеону совершить суливший победу маневр. Казаки участвовали в сражениях, они вихрем налетали на колонны французов, шпиговали неприятеля, как говаривал Платов, отбивали у него обозы. В своем последнем из выпущенных в русскую кампанию бюллетеней Наполеон обвинил казаков в гибели французской конницы и артиллерии. Он говорил в беседе с одним из своих сподвижников, что именно казакам русские обязаны своими успехами в этой кампании.

Пути Господни неисповедимы. Донские казаки под знамена Наполеона не встали, любые посулы были бы напрасны. Но некоторые воины наполеоновской армии, попавшие к нам в плен и сосланные в Сибирь, прижились в тех краях и пополнили ряды тамошнего казачьего войска.

— Какой из уроков Отечественной войны 1812 года представляется вам сегодня особенно актуальным?

— Их немало. Остановлюсь на примере, который, по-моему не может не вызвать уважения и восхищения. Михаил Семенович Воронцов — да, тот самый Воронцов, на которого молодой Пушкин в пылу личной обиды написал злую эпиграмму, назвав полукупцом-полумилордом, — был участником и Отечественной войны 1812 года и заграничных походов русской армии против Наполеона. Воронцов заехал в Москву в тот момент, когда жители оставляли ее. Возле своего дома он увидел подводы, на которые слуги сгружали все, что можно было вынести из дома, чтобы спасти хозяйское добро. Воронцов распорядился все вещи вернуть в дом, а на подводах эвакуировать раненых.

В 1814 году, когда мы с союзниками триумфально вошли в Париж, Воронцова назначили командующим русским оккупационным корпусом. Он прослужил в этой должности четыре года, возвращался в Россию одним из последних. Зная, что наши воины наделали долгов и многие уехали, не расплатившись, Воронцов распорядился, чтобы ему предоставили все эти счета. Выяснилось, что задолжали наши французским кредиторам полтора миллиона рублей ассигнациями. Это была огромная сумма даже для такого состоятельного человека, как граф Воронцов. Но он не пошел на попятную: продал одно из своих имений и расплатился. Честь России дороже!