Она по-прежнему трудится в своей художественной мастерской, а работы ее, как и прежде, притягивают внимание на выставках. Кажется, ошибка закралась в арт-календари, сообщающие, что Ирине Чарской, заслуженному художнику России, на днях исполнилось 90 лет.

Звезда Чарской зажглась рано, еще в момент защиты диплома, когда она представила на суд мэтров свои иллюстрации  к «Тихому Дону».

Потом Чарская будет возвращаться к этой теме не раз. Сделает портрет ленинградской актрисы в образе Аксиньи,  наделит Аксинью внешностью донской казачки-хуторянки. А тогда…

- Свою Аксинью я увидела в аптеке, когда приехала летом в Ростов из Ленинграда, где училась, — вспоминает Ирина Алексеевна. – Она работала кассиром. К моей просьбе попозировать для иллюстрации отнеслась поначалу настороженно: «А почему бы вам с себя не сделать портрет Аксиньи? Вы ведь тоже похожи на нее»…

- А в самом деле, почему?

- Автопортрет, да еще в образе литературного персонажа — вещь сложная. К тому же у нас с Аксиньей – разные характеры. Она – гордая, решительная.  Некрасовское «Коня на скаку остановит» — это про нее. Я — другая, а та дама-кассир, чувствовалось, не только внешне, но и по внутреннему своему складу была близка героине Шолохова.

Для Григория Мелехова мне позировал Николай Афанасьевич Пономарев — видный художник и лицом красавец. Потом кто-то из московских художников тоже писал с него Гришку Мелехова.

- Правда ли, что творчеством Шолохова вас еще в школьные годы увлек отец и что этот цикл иллюстраций вы сделали в память о нем?

- Я безумно любила папу. Мой папа был из казаков, не украшенных титулами, мама – дворянка. Они поженились в гражданскую.

Папа -  оптимист, рядом с ним  всегда было радостно.  Помню, перед войной он готовился к экзаменам в военной академии имени Фрунзе, где учился заочно, чертил карты возможных военных операций, а я с удовольствием ему помогала.

Папа с теплотой отзывался о казаках, у нас дома собирались за столом его родственники, все пели дружно казачьи песни, поэтому казачья жизнь меня привлекала, и я расспрашивала папу о ней.

Мама была иной. Она не могла привыкнуть к новому, советскому миру, всюду ей первым делом бросались в глаза недостатки.

Моя душа больше тянулась к папе, как к солнцу.

К несчастью, жизнь обоих перечеркнула Великая Отечественная война. Папа воевал в составе 19-й армии и пропал без вести в «котле» под Вязьмой. В рядах этой же армии как военврач была и мама. На ее глазах немецкие танки давили запряженные лошадьми фуры с ранеными, и ее психика не выдержала таких потрясений. Мама стала ворчать что-то в антисоветском духе, и об этом скоро узнали люди из СМЕРШа. Но они не стали вершить над ней скорый суд. Ее речи показались им слишком странными, вызвали психиатра, и он сказал, что она больна.  Маму комиссовали. Но мы встретились с ней уже после войны, узнали, что она зарабатывала на жизнь мытьем полов, тем, что вязала авоськи и — крючком — разные штучки для украшения интерьера. Мы, а у меня тогда была уже своя семья, взяли ее к себе, и мыть полы ради заработка ей больше не пришлось.

- Знаю, что в вашей жизни был такой случай: у вас только что сделали ремонт, настелили светлый паркет. А тут гости – друзья вашего сына. Один из них принялся танцевать и оставил на этом расчудесном паркете темные отметины. Он страшно этим огорчился, а вы сказали, что полы на то существуют, чтобы по ним ходить и танцевать. Это – мамино воспитание – не придавать большого значения материальным потерям?

- Да. Когда мне было лет 8 или 9, во время детского праздника на мое красивое новое платье из сине-голубого шелка с красными отделками опрокинули салат. Я была в таком отчаянии, что убежала оттуда, обливаясь слезами. А мама дома сказала:  «Боже, какая ерунда». С тех пор я в подобных случаях вспоминала эти ее слова и старалась не расстраиваться из-за того, что какая-то вещь испортилась. Не это главное в жизни.

- А что?

- Соблюдать заповеди библейские. С годами убеждаюсь в этом больше и больше.

Очень огорчает меня нынешнее легкомысленное отношение к семье. Люди женятся по 5 – 6 раз и весело об этом рассказывают. Может, это происходит из-за лавины денег, которая обрушивается на них так, что они дезориентируются: что – зло, что – добро?

- У вас любовь была одна, на всю жизнь?

- После того, как папа пропал без вести, я устроилась в штаб СКВО вольнонаемной. Там я познакомилась с лейтенантом Чарским, и, как говаривали прежде, он стал за мной ухаживать.

- Так два художника решили создать семейный союз?

- Мне тогда было 18 лет, я с детства обожала рисовать, но не думала, что стану художником. Лейтенант Евгений Чарский был выпускником художественного училища (это меня восхитило: настоящий художник!), о моих способностях он не подозревал до тех пор, пока я, уже став его женой, не вышила ему саше для гребешков по собственному рисунку.

- Так ты умеешь рисовать, — удивился он и, чтобы это проверить, усложнил мне задачу. Он поставил передо мной алюминиевую кастрюлю с затейливыми ручками, рядом – черную массивную чернильницу, чтобы я нарисовала этот натюрморт.

Результат утвердил в его в мысли, что мне надо учиться на художника.

- Потрясающе! Мужчины творческих профессий мечтают о женах, которые обеспечили бы им глубокий тыл, бытовой комфорт, растворились  в них и их искусстве, а здесь муж сам подвигает жену на всепоглощающее художественное творчество. Он не жалел потом об этом?

- Наверно, он думал об этом, однако  вслух ничего не говорил. Жили мы нелегко. Муж работал истово, но двое детей и два старика были на нашем иждивении. Денег, конечно, всегда не хватало.

- У вас – фамилия не только красивая, но и известная. Ваш муж не состоял в родстве с популярной дореволюционной писательницей Лидией Чарской?

- Меня по сей день спрашивают об этом разные люди, включая библиотекарей, и мне приходится их разочаровывать.

Кстати, сочинениями Чарской дети моего поколения живо увлекались. Достать ее книги было очень  трудно, но их все-таки где-то брали. Помню, что они были на разрозненных листочках. Школьники передавали друг другу эти листочки, читали на переменах, а то и прямо на уроке, спрятав в парту.

Интересно, что однажды из музея в Словакии мне прислали благодарность, но благодарили… Лидию Чарскую! Наверно, там тоже читали ее книги, потому и перепутали.

- Ирина Алексеевна, вам еще до ликвидации «железного занавеса» между СССР и Западом посчастливилось побывать в Италии в творческой командировке. Глядя на ту жизнь, у вас не мелькала мысль о том, что ваша мама, не любившая Советы, в чем-то была права?

- Что-то такое приходило мне в голову, но я не углублялась в политику. Напитывалась впечатлениями, делала множество зарисовок.

Нынешнее время представляется мне еще более непростым, чем когда я начинала работу как художник. У нас, по крайней мере, была уверенность в завтрашнем дне, идеалы, которые помогали выстоять.  А есть ли это  у нынешних молодых?

- Ирина Алексеевна, среди ваших работ выделяется также серия иллюстраций к книгам Анатолия Калинина. Его героини вам особо близки?

- Я делала еще иллюстрации к «Евгению Онегину», к «Герою нашего времени», и каждая из  литературных героинь чем-то мне импонировала.

Анатолий Вениаминович Калинин первым сделал шаг навстречу, когда мы с мужем были на пленэре в его краях – в станице Раздорской. Однажды утром он просто пришел к нам, чтобы познакомиться, оставил прочесть свой новый роман.

Я с большим  удовольствием делала иллюстрации к его книгам. Он – большой мастер слова, тонкий психолог, а главное, человек большой и светлой души. Сейчас как раз перечитываю его «Запретную зону», получая удовольствие уже от одного только ритма его фраз.

- А что заставляет вас отставлять любимые книги и регулярно ходить в мастерскую, преодолевая пешком по несколько лестничных маршей?

- Это трудно объяснить… Рисунок – вещь такая завораживающая.