О первом чуде и первом герое Первой мировой

Августова победа

В самом начале Первой мировой войны, которую в России в то время называли Второй Отечественной, нашим бойцам было явлено такое чудо, что молва о нем разнеслась по всей стране.

Было это на северо-западном фронте, на территории царства Польского, неподалеку от города Августов. Стояла звездная ночь, и вдруг на небе явилась вся в сиянии Богоматерь с младенцем Иисусом в левой руке. Рукою же правой она указывала на запад. Потом это чудесное видение якобы превратилось в большой крест и исчезло.

Все воины, которым открылась эта картина (а среди них были и донские казаки), опустились на колени и принялись истово молиться.

До явления Богоматери в ночном небе над августовскими лесами дела на данном участке фронта складывались неважно, но известие об этом чуде воодушевило бойцов, и вскоре они одержали большую победу под городом Августов. Причем рассказывали, что никто из свидетелей явления Богоматери в августовском небе, в тех боях не погиб.

Когда обо всем этом услышал царь, он распорядился отпечатать листовки с рассказом об этом чудесном явлении.

Полтора года спустя Святейший синод благословил чествование всюду — и в храмах, и в домах икон, изображающих явление Богоматери русским воинам в небе под Августовом. Эти иконы начали писать по благословению митрополита Московского Манария. Кроме того, чудо изображали на открытках и плакатах, им украшали пасхальные яйца.

Сегодня икона «Знамение Августовской Победы», написанная в годы Первой мировой, — это немалая редкость. Но в собрании Ростовского областного краеведческого музея она имеется. Так же, как открытка тех лет с изображением этого чуда.

Августовская икона явления Божией Матери считается заступницей земли русской. Вот уже шесть лет, как празднование в честь этой иконы внесено в православный месяцеслов. Оно приходится на 14 сентября.

Фросе от любящего Гриши

Ныне, в связи с известными событиями в соседнем государстве и их освещением за рубежом, мы едва ли не каждый день становимся свидетелями информационных атак, провокаций, информационных диверсий и т.д.

— Информационная вой­на велась еще в Первую мировую, — говорит руководитель авторского коллектива, который трудился над созданием этой выставки, заведующая отделом истории Дона областного музея краеведения Вера Александровна Голошубова. И как доказательство этого факта — представленный на выставке том «Великой войны в образах и картинах». Этот иллюстрированный альманах издавался в Москве в течение трех лет (с 1914 по 1917 гг.).

Так вот, там показано, как с помощью фотомонтажа, ретуши и соответствующих подписей событию можно придать прямо противоположный смысл. Фотография, на которой запечатлено мародерство немецких солдат во Франции, в немецкой прессе была подана как… благополучное продвижение по Франции, приветствуемое местными жителями.

Один из самых трогательных моментов выставок о войне - письма с фронта, фотографии бойцов в перерывах между боями. Вот и здесь невозможно без волнения читать послание на Дон дорогой Фросе (жене? невесте?) от донского казака Гриши, отправленное в самом-самом начале войны. Он отпечатал его на пишущей машинке на обратной стороне фотокарточки: «Дорогая Фрося! Шлю я тебе привет из далекой окраины. Крепко тебя, моя дорогая Фрося, целую и желаю всех благ и всего наилучшего. Карточку я эту сделал сам, т.к. благодаря затишью в боях на нашем фронте мы со своей канцелярией занялись фотографией, и я тоже подучился делать снимок. До свидания. Люблю тебя, твой Гриша».

Что-то сталось с ними потом?

Про Козьму-богатыря

Во время недавних торжеств в связи со столетием Первой мировой не раз звучало в федеральных теле- и радиоэфирах имя ее первого георгиевского кавалера Козьмы Крючкова. Это имя встретится и на выставке в Ростовском краеведческом: здесь демонстрируется плакат-лубок, прославляющий подвиг этого героя. Кстати, донского казака. «Богатырское дело Козьмы Крючкова» называется.

Популярность Крючкова в годы Первой мировой была фантастическая. После подвига Козьмы его портреты появились не только на плакатах и листовках. Изображениями Крючкова украсили коробки выпускаемых в Ростове папирос, в его честь придумали конфеты «Геройские». Портретами первого среди низших чинов георгиевского кавалера пестрели газеты и журналы. Общественность и коммерческие организации подносили в дар Козьме дорогое оружие, со всех уголков России на фронт отправлялись посылки с вкусностями для героя. Взглянуть хоть одним глазком на живого Козьму, не говоря уже о том, чтобы запечатлеться рядом с ним на фотокарточке, одинаково мечтали как простолюдины, так и особы титулованные.

Чем же так отличился Крючков? О его подвиге писали в то время много. Вот — одна из таких историй, рассказанная от первого лица – якобы самим Козьмой: «Часов в десять утра направились мы от города Кальварии к имению Александрово. Нас было четверо – я и мои товарищи: Иван Щегольков, Василий Астахов и Михаил Иванков. Начали подыматься на горку и наткнулись на немецкий разъезд в 27 человек, в числе их офицер и унтер-офицер. Сперва немцы испугались, но потом полезли на нас. Однако мы их встретили стойко и уложили несколько человек. Увертываясь от нападения, нам пришлось разъединиться. Меня окружили 11 человек. Не чая быть живым, я решил дорого продать свою жизнь. Лошадь у меня подвижная, послушная. Хотел было пустить в ход винтовку, но второпях патрон заскочил, а в это время немец рубанул меня по пальцам руки, и я бросил винтовку. Схватился за шашку и начал работать. Получил несколько мелких ран. Чувствую, что кровь течет, но сознаю, что раны неважные. За каждую рану отвечаю смертельным ударом, от которого немец ложится пластом навеки. Уложив несколько человек, я почувствовал, что с шашкой трудно работать, а потому схватил их же пику и ею по одиночке уложил остальных.

В это время мои товарищи справились с другими. На земле лежали 24 трупа, да несколько нераненых лошадей носились в испуге. Товарищи мои получили легкие раны, я тоже получил 16 ран, но все пустые, так — уколы в спину, в шею, в руки. Лошадка моя тоже получила 11 ран, однако я на ней проехал потом назад шесть верст. 1 августа в Олиту прибыл командующий армией генерал Ренненкампф, который снял с себя георгиевскую ленточку, приколол мне на грудь и поздравил с первым Георгиевским крестом».

Лубочные красивости подобных описаний, вероятно, мало кого смущали. Война – это страшно. Жить в страхе тяжело. Надо верить, что есть среди своих воинов такие богатыри, которые и десяток врагов раскидают одной левой. Ну, личная храбрость вообще в чести.

Однако пройдет время, и россиянам, теперь уже жителям Страны Советов, предстанет со страниц романа «Тихий Дон» совсем иной Козьма Крючков. И оценка совершенного им будет другая: «…столкнулись на поле смерти люди, еще не успевшие наломать рук на уничтожении себе подобных, в объявшем их животном ужасе натыкались, сшибались, наносили слепые удары, уродовали себя и лошадей, и разбежались, вспугнутые выстрелом, убившим человека, разъехались, нравственно искалеченные».

Крючков на гребне своей славы в изображении Шолохова в общем-то несчастный человек, на которого приезжают посмотреть, как на заморскую диковину или бородатую женщину в цирковом балагане: «Дамы ахали, дамы угощали донского казака дорогими папиросами и сладостями, а он вначале порол их тысячным матом, а после, под благотворным влиянием штабных подхалимов в офицерских погонах, сделал из этого доходную профессию: рассказывал о подвиге, сгущая краски до черноты, врал без зазрения совести, а дамы восторгались, с восхищением смотрели на рябоватое разбойничье лицо казака-героя».

Не все, пересекавшиеся с Крючковым, согласились бы с таким описанием. Надежде Плевицкой, известной в то время в России исполнительнице русских народных песен, которая ушла на войну санитаркой, лицо Козьмы, встреченного ею во дворе госпиталя, показалось красивым и тонким. Она заметила, что позировал он для фото неохотно, но отвечал вполне вежливо.

Ныне в статьях о Крючкове и на соответствующих интернет-форумах упрекают Шолохова в необъективности по отношению в первому георгиевскому кавалеру. Высказывается уверенность в том, что если бы затем в Гражданскую Крючков сражался не за белых, а за красных, в бою с которыми и погиб, то и его портрет в «Тихом Доне» был бы иной. Это, как говорится, вопрос дискуссионный, а первая пролитая на войне кровь врага, который еще не натворил бед, чтобы проявить себя врагом, разве не печальна?

Вы спросите, так был ли подвиг Козьмы Крючкова?

Интересный и убедительный ответ на это дает в альманахе «Донской временник» за этот год доктор исторических наук, профессор ЮФУ Андрей Венков. Проанализировав документальные материалы и версии коллег, он попытался реконструировать события того летнего утра 1914 года.

Картина вышла не такая эффектная, как в описании, якобы составленном самим Козьмой, и прочих, похожих на него рассказах. Получилось, что не наткнулся казачий пост на вражеский разъезд, а едва его не проглядел. Бросился за ним вдогонку после того, как местные крестьяне прибежали и сообщили о немецких всадниках на лугу… Такие детали, да еще сто лет спустя, способны вызывать улыбки. Но все это, как подчеркивает Венков, не главное. Главное заключается в том, что казаки не побоялись преследовать превосходящие силы противника, что, спасая своего отставшего товарища, храбро сошлись с противником врукопашную, и что в итоге все наши парни остались живы, а противник повержен.

«Не их вина, что этот поступок, действительно продемонстрировавший храбрость и высокие боевые качества донских казаков, официальная пропаганда раздула и превратила в миф Первой мировой войны», — подводит итог Венков.

Что ж, давно замечено: быть знаменитым – тяжкий крест. Выпало Козьме Крючкову нести и его, а не только почетный крест Святого Георгия.