«Пишите правду…»

Но та поездка нет-нет, да и вспоминалась. А потом пришло письмо, которое храню. И я еще раз перечитала свой давний материал… Впрочем, все по порядку.

МАРТ, 1995 ГОД. Вечером — звонок: «Есть возможность слетать в Грозный. Ты как?» Что за вопросы — конечно, лечу. Какой журналист откажется попасть на место событий, которые волнуют и интересуют всех и о которых так много и противоречиво пишут? Чечня и происходящее там диаметрально противоположно оценивается разными СМИ. В результате мы — рядовые жители — ничего толком не знаем. Гражданских журналистов в горячие точки не очень-то и пускают. А тут — такой шанс.

Утром летим — группа телевизионщиков, пресс-секретарь губернатора и я. Грузовым самолетом в Моздок. Интересно, азарт какой-то появляется, кураж… У нас — попутчицы, несколько женщин. После взлета знакомимся, и кураж куда-то исчезает. Привычный мир сдвигается, в этом, новом — все по-другому.

Женщины летят искать своих сыновей. Вернее, следы своих сыновей, которые пропали без вести. У них — длинные списки данных, тетрадочки с приметами, карты медицинские, фотографии мальчиков… Они уже прошли ад опознания погибших. Они уже искали в госпиталях, среди тех, кто лежит без сознания, среди неопознанных, среди живых и мертвых…

Любовь Кутюкова приехала в Ростов из Кемеровской области. Ее вызвали на опознание тела сына. Но то были чьи-то чужие мальчики. На одном были брюки Саши, на другом — курточка. Опознать  невозможно, но она точно знает, что это – не он (впоследствии это подтвердил компьютер). Домой ехать не может: там сойдет с ума. Решила искать, пока не узнает точно, что с ним. Если погиб, то где и когда, найти и похоронить по-людски… Есть надежда — сына видели по телевизору уже после того проклятого января, когда в Чечне были страшные потери…

Диму Морозова тоже видели по телевизору после января. Он пропал в ночь с 31 декабря на 1 января. Его мама летит в Грозный третий раз… Ищет сына в частях — многие даже не успели познакомиться, практически не знали сослуживцев в лицо, она показывает фотографию просто наудачу. Уже искала на территории, контролируемой дудаевцами, — нет сына…

О Мише Барабине тоже ничего не известно. Пропал после январских боев…

Они не плачут. Благодарят военных, что бесплатно поселили в гостинице, кормят, помогают в поисках. Посадили вот в самолет…

— Первым было хуже. Еще не было компьютеров, не сняли на пленку останки погибших, и мамы каждый раз попадали туда и смотрели… (Туда — это в морг 124-й лаборатории, куда привозили павших в Чечне).

Узнав, что мы — журналисты, просят опубликовать данные: Горожанцев Николай из Пермской области — кто видел, кто знает? Сообщите — мать сходит с ума… Просят в газете обратиться ко всем, кто не дает о себе знать, к сильно искалеченным: самое страшное — неизвестность. Не молчите, дайте весточку. Пожалейте матерей…

 В Моздоке мы расстаемся — нам дальше, в Грозный, а им — неизвестно куда. Они бережно складывают записки с моими телефонами, прячут их в сумки: вдруг я что-то узнаю, кого-то увижу…

Потом, уже после публикации очерка, их звонки раздавались долго. То казалось, что на фотографии в газете мелькнул сын, то верилось, что след отыскался…

ДО  ГРОЗНОГО  удалось  добраться только благодаря генералу Михайлову. Командующий ВВС СКВО — здесь царь и бог. Его уважают безоговорочно все — от солдата до командира. Он — настоящий боевой генерал, в отличие от многочисленных «приезжих из Москвы», которых то и дело встречают здесь, в истерзанном войной городе. Михайлов запихнул нас в вертолет, идущий в Грозный, а сам летел в нем стоя — ну, не было мест…

Нас и по всему Грозному провезли потому, что об этом попросил Михайлов. Выделили сопровождение, и ребята корректно и дружелюбно опекают нас весь день. А журналистов вообще тут не любят. Потому что слишком много ерунды и вранья вылилось на головы армии, которую обвиняли во всех смертных грехах.  Меня просят: «Пишите правду»…

И я очень старалась написать эту правду. О страшном горе, несчастных людях, оказавшихся без вины виноватыми. Об угрозе эпидемий в разрушенном городе. О стаях бродячих собак — их расстреливали, потому что они питались мертвечиной. Об отсутствии воды и света…

На блошином рынке нас окружают люди. Говорят все разом, каждый свое.

— Я тут всю войну пробыла, и никакой гуманитарной помощи не получила. А некоторые приезжают — уезжают, и им помощь выдают.

— Не снимайте! Не снимайте! А то вы показываете там, что мы замечательно живем. Вы снимайте, как люди в очереди за водой стоят! Как хлеба не хватает, газа нет. Как жить?

Худенькая чеченка извиняется, что не может пригласить в гости — некуда. И спрашивает:

— Вы не знаете, правда это, что Грозный не будут восстанавливать, просто сроют — и все?

Я начинаю уверять, что будут, обязательно будут, хотя после увиденного сама в это не верю.

Нас догоняет русская женщина и кричит:

— Что с нами сделали? Почему? Почему? У меня ребенок, ему надо в школу. Он не учится, денег нет, выменивать уже нечего. Я бы уехала, да куда? Кто меня где ждет? Пишите! Пишите — Иванова я. Иванова во врагах у вас ходит!

Я так и написала. Все, что увидела, что поняла. Передала все приветы от тех, кто успел дать адреса. Рассказала о «блиц-визите» тогдашних первого вице-премьера О.Сосковца и министра внутренних дел России генерала В.Ерина, свидетелем которого стала. Когда, спустя время, перечитала, поразилась: ух, как я их ненавидела тогда! Нет, никаких проклятий в их адрес в очерке нет. Просто — картинка: прошли, коротко ответили на вопросы журналистов, сели — улетели… Они были — «визитеры», «экскурсанты». Они где-то далеко делили деньги, распределяли финансовые потоки и принимали решения. А выполнять их приходилось тем, кто встречал и сопровождал нас в этой поездке в Грозном, кто делал тяжелую и грязную работу войны. Те, кто ее начинает, никогда не испытывают на своей шкуре все, что она приносит рабочим войны.

Очерк «Из тени в свет перелетая» вышел в нашей газете 30 марта 1995 года.

А в 2001 году я получила письмо:

«Скоро шесть лет, как в газете «Наше время» был опубликован очерк журналистки В.Южанской «Из тени в свет перелетая», посвященный военному конфликту в Чечне. Уверен, что публикация никого не оставила равнодушным, а моих земляков-грозненцев тронула до глубины сердца.

И вот сегодня (спустя шесть лет) я перечитываю очерк так, словно это было вчера, и мурашки бегут по телу.

…Перед моими глазами мой любимый, цветущий Грозный, в котором я родился, учился, творил, в котором у меня было и осталось много друзей, товарищей, в котором все мы — русские, чеченцы, ингуши, армяне, украинцы, евреи, татары, румыны, представители многих национальностей — жили дружной семьей, со стремлением к дружбе, взаимопониманию, стремлением сделать город еще красивее, а жизнь еще лучше. Не было у нас никаких конфликтов на так называемой межнациональной почве, не было террористов, не было никаких врагов…

«Мы едем в город, которого нет… Ранним утром — мирный Ростов, а днем — порушенный Грозный. Война — страшнее ничего не может быть. Люди с застывшими глазами, в которых — тоска смертная». Лучше, пожалуй, не скажешь.

Баркала (спасибо), Вера Южанская!

Р. Алитов, вынужденный переселенец из Грозного».

Я горжусь этой благодарностью…

ЧИТАЮ то, что сама написала 16 лет назад. По-моему, я выполнила просьбу ребят, которые охраняли нас в тот день в Грозном: написала все, как видела, как чувствовала. «У нас масса примеров того, как героические усилия и трудовые подвиги одних полностью блокировались  несогласованностью действий и прямым воровством других… Не повторится ли подобная ситуация в Чечне? Есть такой риск: слишком много интересов ведомств сосредоточено сейчас в данном регионе…» К великому сожалению, подтвердились все опасения. Деньги исчезали, как в черной дыре. Война опять возвращалась. Гибли люди. И никто так и не сказал «спасибо» армии — по-прежнему в ней служат неустроенные, бесквартирные, никому не нужные в мирное время.

А всю правду о той войне мы не знаем. И давайте отдавать себе отчет — пока не узнаем.