Подлинно народный герой Иван Михайлович Быкадоров

Об этом удивительном человеке донской литератор Геннадий Колесов написал книгу рассказов «Были казака Быкадорова». А фильм «Про казака Ивана Быкадорова – «Водяного» человека», который сняли режиссер Георгий Сорокин и волгодонская студия документального кино «ДокАртСинема», был удостоен награды международного кинофестиваля «Отцы и дети».

Всему району Быкадоров еще известен как казак, гармонист, певец. Более семидесяти лет он не расставался с гармонью.

Сейчас наш герой, преклонных уже лет человек, занедюжил. Дай Бог ему новых сил.

- На долю Быкадорова выпало немало лишений и испытаний: полуголодное детство, юность, опалённая войной. Много исторических событий пережил Иван Михайлович, - рассказал хорошо знающий нашего героя писатель, краевед Геннадий Колесов. «Былины казака Быкадорова» родились из ранее записанных на магнитофон рассказов.

Геннадий Колесов:

- На крайнем юго – востоке Ростовской области, в крошечном хуторке Ново – Иловлинском Заветинского района, живёт мой старинный добрый друг, казак, Иван Михайлович Быкадоров. Мы земляки – станичники. И его и мои предки жили в ушедшей в небытие станице Атаманской Сальского округа Области Войска Донского. От хуторка до того места где она располагалась – шесть вёрст старой грунтовой дороги по буграм и буеракам вдоль правого берега речки Сал. Перед порушенным станичным кладбищем река делает крутую петлю. На глинистом пятнадцатиметровом обрыве – древний курган, сглаженный злыми ветрами и временем. Здесь высится стела «Ангел памяти» - парит над бескрайним простором, разметав свои серебристые крылья, птица – ангел. Создание его – моя идея, как дань памяти четырём поколениям рода Колесовых, коренных жителей станицы. А открытие знака, при большом стечении народа - наследников казачьей славы, было доверено ему, старейшине рода Быкадоровых. У нас с другом это любимое место на земле. Отсюда открывается бескрайняя степная даль, просматривается весь плавно нисходящий к реке склон, где процветала когда - то образцовая наша станица – восточный форпост казачьей земли. Здесь хорошо думается и вспоминается. Иван Михайлович – последний живой свидетель, в памяти которого сохранились еще дома, сады и храмы разграбленной и убитой Родины, фамилии и дела давно ушедших из жизни земляков. Здесь прошло его детство, оборванное войной, юность и любовь, которые всегда прекрасны, девять десятилетий трудной, но сладостной жизни.

Крепок и славен корень старинного казачьего рода Быкадоровых. Шесть детей было у деда Ивана и его покойной супруги Лиды. Почти все поющие и танцующие – служили в ансамбле песни и пляски донских казаков, прочих творческих коллективах. В них пошли и четырнадцать внуков. Выделяется живущий в Волгограде Михаил, конечно же, Быкадоров, со своим образцовым казачьим ансамблем «Благовестъ». Он известен не только на Волге, на Дону, в стране, но и за рубежом. Гордится дед! А число правнуков и пра – правнуков так стремительно увеличивается, что патриарх не успевает запоминать их имена.

Главный праздник в роду – день рыбака. Это объяснимо, сорок пять лет глава его, Иван Михайлович, работал в рыбколхозе, занимался отловом раков, дневал и ночевал у воды. Ежегодно на берегу реки Сал под старыми тополями сбирается гульбище. Двое суток горят костры, варится уха, раки и жарятся шашлыки. Радуются общению родные, их друзья – кумовья, носятся стайками ребятишки - все крепкие, загорелые. Булькаются в речку, ныряют, визжат, бедокурят, подбегают к расстеленным пологам, жуют на ходу и снова в воду.

За годы общения немало таковых былин отложилось в моей памяти, сохранено в магнитофонных записях. Практически не редактируя, я выкладываю их в этот маленький сборник и дарю читателю. Жаль, что словами трудно передать его природный артистизм, неповторимый певческий дар и душевную притягательность. Знакомьтесь с моим подлинно народным героем, уверен, что вы тоже полюбите его так, как люблю его я. Он этого достоин!

ГДЕ ДОМА ИЗ АТАМАНСКОЙ

Сказу так: Присальский весь из атаманских домов составлен, В Никольском их немало, туда и амбары волоком перетянули. Школа в Сиротском двухэтажная - из станицы увезённая, больница была, домов немало. В наш хутор, Ново – Иловлинский, немала добра станичного попало. И со старой Лавлы, где дед твой атаманил, сюда курени перевезли, социалистический хутор строили. Абрам Дмитриевич Давыдов громил Атаманскую, заправилой был. Один дом в Никольский утащил и там себе поставил. Хутун калмыцкий тоже громил, хурул их сжёг, он на развороте Сала, перед ярами был. И сейчас ещё три дерева растёт где дядя Федя Чибинёв огород держал.

Остаётся добавить: увозили разобранные казачьи дома, мельницы, магазины, пакгаузы в Котельниково, в Семичный, в Заветное, окрестные села и вновь созданные конзаводы. Неизвестно куда ушли здания почты с телеграфом, ссудного банка, единственного на востоке Области Войска Донского театра. Краевед из села Ремонтного, Анатолий Бочаров, предоставил мне данные из Астраханского архива. На двух листах описана тяжба тогдашних учреждений села, не поделивших реквизированные в Атаманской строения. Было что делить: одних жилых домов, сделанных из добротного бруса и обшитых окрашенными сосновыми пластинами, в показательной станице насчитывалось до пяти сотен…

ТОЛМАЧ – ДЯДЯ ФЕДЯ

Дядя Федя грамотный был, жуть! Калмыцкий язык знал, умел читать – писать по – ихнему. Меня таскал за собой кругом. Мы поехали раз в Дузмакин – калмыцкий хутор, там в лавку пиво привезли, очередь стоит. Он пошёл, хуру – хуру, их бухгалтеру наговорил чего - то, нам без очереди пиво дали. Сильно уважали дядю Федю калмыки. У нас Пасха, а у них Цаган – Сара, бурхан, поп калмыцкий его всегда приглашал. Ему дядя и донесения писал в Зимовники, центр районный тогда у них там был. Расскажу – посмеёшься… Раз написал бумагу, бурхан наказывает молодому калмычку:

«Аллюр три креста – сильно срочно, значит, - скачи в район, много домов увидишь, найдёшь правление, сдашь пакет». - Тот заблукал крепко и попал в Гашун. А там паровоз сопит, дымит, тянет вагоны по железной дороге. Калмык такого никогда не видал, испугался,  драпанул назад, докладывает дяде Феде с гелюнгом:

«Там Зимовник уже нету. Хат за хат, угол за угол зацепился, едет, чай на ходу варит, я с пакет скакал – скакал, не догнал Зимовник»…

Хохочет Иван Михайлович с неудачи посла – недотепы. Но с калмыками у него самого доныне добрые отношения. Навещает его почти ежегодно друг детства Иван Доржиевич Савгуров. Мой коллега по институту, Доржиев Валера из Элисты, тоже с моей подачи полюбил Сал и гостеприимного хозяина. Ставит палатку над рекой, дышит степным воздухом, наслаждается песнями старого казака.

ГИБЕЛЬ ДЕДА

Дед по матери, Проськин Петр Васильевич, здоровущий был, жуть! Бабка рассказывала: бились казаки каждый год с хохлами троилинскими на ярах, между хуторами Иловлинским и Троилиным. Всяко бывало, но, если дед ввязался, хохлам хана. Не знаю, что там один раз приключилось, должно побегли казаки, он один остался, а их восемь. Где он оглоблю с дрожек взял – никто уже не расскажет, но гнал хохлов до самого Троилина!

Гражданская началась, он каким – то боком в красные попал. А потом вместе со станичниками в белые перешёл и калашматили земляки друг друга. Так вышло, что окружили их красные на Семичанской балке, не далеко отсюда, сбили с коней. А деда или боялись стрелять или ещё что – то, не знаю. Крутятся они вокруг него, он стоит один с винтовкой, патроны все расстрелял. Рассказали потом бабушке: кто – то патрон под ноги бросил, он за ним наклонился, они ему голову шашкой снесли. Такая беда…

НА ДРЕВНЕМ КУРГАНЕ

В пору цветения тюльпанов выехали мы с моим другом Владимиром и Иваном Михайловичем в степь, на водораздел, что километрах в пяти от станицы Атаманской. Высится там громадный древний курган и вид с него открывается фантастический! Носит название Чирской, казаки его шапками насыпали - наш старый друг утверждает. Я - то знаю, что сотворён он неведомыми поселенцами за много веков до появления казаков. Проходил здесь некогда старинный тракт, от крепости Саркел – Белая Вежа, что на Дону, вглубь степей, к реке Волге. Версий с названием кургана много. Кто – то говорит: князь в этих местах проживал с такой фамилией и в нём похоронен. По другой версии поймали здесь вора с реки Чир и пороли на нём за конокрадство. Никто уже истины не назовёт. Конечно же, ходит молва, что зарыт в кургане клад богатейший. Копали, искали отчаюги, доныне следы раскопа видны. Постигла их неудача. Якобы, перепугало горе – кладоискателей неведомо откуда появившееся приведение. Громадное, в белых одеждах. Бежали они в панике, бросив лопаты, до самого хутора Троилина, наверняка превысив мировое достижение по бегу. А это вёрст шесть! Рассказал мне эту быль старейший житель этого хутора, краевед - Сергей Афанасьевич Стецкий.

А курган знатный! Выбрались мы на вершину, просчитали: примерно в шесть раз он повыше нашей машины, оставленной внизу. Красота неописуемая… Дух тюльпановый вперемешку с запахом молодой полыни грудь распирает. Жаворонки в поднебесье ангельскими голосами распевают. Журавли – новосёлы прибыли с тёплых краёв, вышагивают по степной траве, перекликаются. В высоком синем небе парит красавец степной орёл, высматривает себе место для гнездовья.

С этим курганом у деда Ивана давняя дружба. Помолодел, выпрямился он, стоя на вершине, рад поделиться воспоминаниями:

Места вокруг целинные, нетронутые, много дней и ночей провёл я здесь в молодости, выпасая табуны. Любимым занятием было вылететь на самую вершину верхом. Конь подо мной был – умница, только всхрапнёт, вынесет и станет как вкопанный на высшей точке. А сколько ночей на этом кургане проспал, трезвым и пьяным, всяко бывало. Приведений не видел. Ха – а! Девчата снились… Находил в траве наконечники стрел, патронные гильзы, видно бились во все века за этот курган воины. И в Гражданскую он прославился и земляка нашего прославил. Дело было так…

СУДЬБА АРТИЛЛЕРИСТА

Проживал когда - то в Атаманской Кондрашов Никита Ефимович. В революцию служил в красных частях артиллеристом. Этому делу был хорошо обучен ещё в первую мировую. Так вот, подошли красные со стороны Котельниково и стали табором здесь, над Чирским курганом. Разведчики донесли, что в хуторе Троилине белые совет собрали в одном из домов. И дом указали через бинокль. Никита Ефимович попросил затащить пушку на самую вершину. Так выцелил, что снаряд попал точно в тот дом, аж кирпичи полетели во все стороны. Всех кокнул. За тот выстрел получил он орден Боевого Красного знамени.

А вот судьба его такая загадочная. На Отечественную войну не взяли по возрасту. Пришли немцы и стал он старостой в нашем хуторе Ново – Иловлинский. Причем, добровольно. Что его заставило так сделать – не знаю. Такой вот поворот. Убегал с немцами, рассказывали, потом разорвало его где – то снарядом. Вышло – получил такой же расчёт.

БУДЕННЫЙ И РЯБАЯ КОБЫЛА

Каждый рассказ ветерана – находка для краеведов. Без всякого пиетета описывает он чудачества баловня судьбы – Семена Михайловича Буденного. Это для историков он знаменитый полководец и трижды герой. (Правда получил он свои звезды не в лихое военное время, а при Никите и Брежневе. Вешали они их по принципу: ты мне, я – тебе). Для Ивана Михайловича – просто заезжий барин со своими причудами и странностями. И кланяться он ему явно не спешил…

Будённый? Да как я его вот так, как тебя, сколько раз видел! Работал тогда табунщиком в седьмой бригаде первого Дубовского конного завода в Гурееве. Второй был в Сиротском, третий в Присальском, четвёртый - Гашунский. И пошёл считать до самого Пятигорска. Сделали их не много не мало – двести пять. Маточный табун – сто пятьдесят голов, молодняковый – двести. Вот так! А Семён каждый год, в августе, все конзаводы объезжал. Выводил англо – донскую и донскую лошадь. Заметит в табуне лошадь с пятном, смотреть больше ничего ни в жисть не станет – цыганскую породу, мол, разводите. Наши начальники загодя, конечно, готовятся. Суета, мат стоит, друг друга кроют, нам по полной достаётся, если под горячую руку попадаем.

Будённый в Котельниково с поезда высадится со свитой и пошёл в объезд… Тут ещё недолга: сестра его в хуторе Семичном жила, знали, точно: нас не минёт. Грабари дорогу чистят, мост в Гурееве ремонтируют, а в конзаводе гусей, поросят режут, хурюм готовят на всю силу. Пионеров в школе выстроят, привет, понимаешь, герою готовят. А он, скажу тебе, выступать совсем не мог. Коряво высказывался. Больше про Гражданскую войну что - то, ну и: учитесь на четыре – пять.

Табуны смотреть выехал – опять беда! Откуда она кобылёнка рябая затесалась… Орал, ругался, погоны с директора – полковника Косова сорвал. И свита туда же подпевает – уволить, как не справившегося. Шуму было – жуть! И нам всем досталось на всю катушку. Правда потом вернул – таки погоны, не уволил. Обедать не стал, воды попил и покатила вся орда в конзавод Присальский. Им полковник Замкович рулил, вроде бы друг его, болтали. Там трое суток гулеванил Будённый с гостями. А наши - тоже не дураки - всё, что для встречи высокого гостя заготовили, чуть не неделю под водочку жрали. Спасибо Семёну Михайловичу!

ХОРЬ И ИВАН. КТО КОГО?

Как есть час свободный, я за ружьё и на охоту. Конь был специально обученный. Лиса выскакивает из бурьянов, он сразу станет как вкопанный, я ружьё между ух – бабах и готова. Не боялся выстрелов, такой молодец! Раз поехал в атаманский кут, а там ещё дом Федосея Павловича, бывшего садовода стоял, над ним - басеня для воды. Глубина метра четыре, может чуть меньше. Заглядываю, а там хорь бегает. Ага, попался, голубчик, думаю, сейчас опущусь и поймаю, будет у меня пушнинка. В то время за хоря хорошо платили. Коня чумбуром привязал к дереву, а уздечку снял, накинул на выступ кирпича и опустился по ней. Крутился, крутился, хоря ловил, ружьем зацепил уздечку, она снялась и упала мне к ногам. Хорь тем временем в норку сбежал, я хвост ему оторвать успел. Ну и сижу в этой басене. Кидаю – кидаю, кидаю – кидаю уздечку, не закину никак на тот выступ. Голова заболит вверх глядеть, я сяду и думаю: ну, вот это мне и крышка. Отомстит мне хорь за оторванный хвост, разжиреет, пока меня сожрёт. Сижу всю ночь, слышно, конь топчется, снег хрустит, потом оторвался и убёг. А я остался замерзать в яме. Расцвело, начал стрелять. Шесть раз выпалил, а седьмой патрон перекосило, застрял, достать не могу. Я, давай, его вытаскивать, разобрал ружьё, не могу вытащить патрон голыми руками. И никого нет, место глухое. Начал снова кидать уздечку, оп, и зацепил каким – то чудом. Вылез по ней оттуда, как Тарзан, ружьё внизу бросил и пошпарил домой пёхом. Табунщики приехали ко мне, вернулись вместе к колодцу, так я и не полез больше за ружьём, страшно было. Думал погибну в этой басене и хорь бы меня долго ел вволю. Такое дело. А ружьё дружки достали. Так что ещё живой, как видишь.

ГЕРОЙ АФАНАСИЙ РЕШЕТОВ

Перед войной всеобуч организовывали. Оружие изучали, занятия разные проводили, а конники показывали приёмы владения шашкой. Круг скаковой два километра, лозы расставлены, надо на полном скаку их срубить. Дядя Афанасий Решетов этому делу обучал. Здоровый был, резкий такой, вылетает на коне и давай: справа, слева, только свист стоит, ни одной не пропустит. Ну и баловались, конечно. Возле конюшни куча навоза была, убирали под лошадьми. С сеном, отходами, вязкая, метра полтора высотой. Дядя подзуживает:

«Ну, кто прорубит?» - Машут шашками казаки и до половины не рассекают. А сам до того был физически сильным, шашка здоровенная, тяжёлая, острая. Выйдет, смеётся над ними: была сила, когда мать срать носила! Пиджак снимет, зубы оскалит так:

«Ху!» - И рассечёт кучу до самой земли. За бутылку спорили или чё, уже не помню.

На фронт пошёл, конником был, командиром отделения. Сорок первый год, беда, наши войска отступают, немец уже город Вяземь занял. (Думается, это Вязьму он так назвал). Москву уже захватить мечтал фашист. Рассказывали: танки прорвались, пехота прет, коня под ним убило, дядю Афанасия ранило снарядом. Обе ноги осколками иссекло, он на коленках стоял, отстреливался из двух пистолетов. Не пропустил немцев! Санитары подобрали, живой ещё был, довезли в Москву, а там всё – таки умер. Такой был герой!

ЩУКИ - ДУРЫ

Сетями пожизненно казаки рыбу ловили, богатенькие удочкой баловались, а у нас раньше ни крючка ни лески не достать было. Где – то сразу после войны один мужик приезжий рассказал как хищника на блесну ловить, обрисовал примерно что это такое. А где её возьмёшь? Была у меня ложка из нержавейки, должно немецкая, в сорок четвёртом году нашёл. Распилил вдоль, выгнул винтом и давай натирать песком до блеска. Просверлил дырку, из гвоздя крючок сделал, приклепал – вот тебе и блесна. Лошади в конзаводе тогда в затишах содержались, ограды такие были из веток. Вытянул хворостину подлиннее, из конского волоса шнур навязал – готова снасть. А будущий мой тесть, Качанов Филипп Егорович, увидел её, на смех меня поднял:

«Где ты видел такую дурную щуку, чтобы железо ела»? - Терплю. А рыбы в Салу было - жуть. На коня - и поскакал на омут под атаманскими кручами. А там щука малька гоняет, аж вода кипит. Только закинул – есть! И пошло: подсекаю, одна за одной, цепляются, как собаки. Две вязанки навязал, конь строгий, не могу перекинуть. Еле изловчился. Привёз, зову тестя: глянь. Тот:

«Не может быть. Брешешь!» - Ха - ха - смеюсь. Показал, как блесну изгрызли – поверил. Долго ещё затылок чесал, матюгался:

«Ну, Ванька, ты даёшь, етит твою мать! Щука у тебя железо жрёт». А от рыбы не отказался…

ЛЁВА ХОМУТОВ

Лёву Хомутова все знали и в Атаманской и в наших хуторах. Мастер, скажу, был великий. Ведра на чигирь сделать – к нему, кастрюлю запаять бабке, корыто заклепать – всё мог. А охотники валом шли. Ружья ремонтировал, а румынские винтовки тридцать второго калибра шустил, на двадцать восьмой переделывал. Кучность была неимоверная! А с головой чудаковатый был. Говорили, служил он на флоте в Турецкую войну, снаряд попал в пороховой погреб. Корабль затонул, а он неделю на бревне спасался, пока не подобрали. (Простим Ивану Михайловичу временной сдвиг и турецкую войну, не будем перебивать сказ). Ну и подействовало на голову… Здоровущий был, кулак, помню, как моих два и сила бычья. Дядя Сёма Назаров, бабушкин брат, сильно с ним дружил. Оба – охотники первейшие. Сойдутся, выпьют, поёт дядя Сёма, на гитаре играет, а Лёва только лыбится, мурчит как кот довольный. От, ты песню любишь про казака, что на чужбине погибал, коню строевому наказ давал скакать в родную сторону, к матери родной. Это дядя Сёма меня научил. Тягал за собой кругом. Приходим, помню, к Лёве, а он обрадовался, приглашает к угощению. Садитесь, говорит, я сегодня лисовина добыл, зажарил. Жирнющий! Ха - ха! Зайцев, сусликов ел - первейшее его блюдо. Хата саманная, крыша глиняная, так он её никогда не мазал. Обольёт зимой, замёрзнет, заледенеет, от так и жил…

Ты ж знаешь, в загибе Сала первейший сад был Федосея Павловича. Воровали мы там яблоки, груши. Речку перенырнём и ну шастать. А Лёва задумал её перелететь. Насобирал крыльев гусиных, веток нарезал и затеялся взлететь как птица. По двенадцать крыльцев на каждую руку приспособил, ремни закрепил, всё чин – чинарём. Круча там метров пятнадцать Салом подмытая. Мы стоим, смотрим, он разогнался:

«Карр - карр!», - ну и ху…, покатился, одним словом, со всего маху. Хо – х! Хорошо, друг, дядя Сёма в тот час к нему подъехал, ратовал страдальца.

Когда станицу разогнали основательно, забрал его Брикин - директор конзавода. Был такой генерал – лейтенант. Определил не то в общежитие, не то в стардом при конзаводе. Одели его, кормили, а он хороший пиджак порезал полосами, сапоги, бывало, снимет и бежать. Не мог в доме жить. Уйдёт в степь, на курган поднимется и сидит как орёл – стервятник. Так и умер от тоски.

О ВОЙНЕ

Рассказы Ивана Михайловича о военном периоде бесхитростны и правдивы. Он не считает себя героем, даже грубовато посмеивается над собой, тогдашним.

Так ли это? Мальчишка в неполные четырнадцать лет ворует винтовки из румынской казармы, чтобы убить ненавистного полицая. Вырубает ударом бревна преследовавшего его врага. Теряя сознание, иссечённый розгами, не сознаётся и не выдаёт товарища. «Минирует» казарму, вызывая панику оккупантов. Со спасённым офицером сплавляет под лёд вора – румына. Далеко не каждый взрослый был на такое способен, любая ошибка могла стать смертельной. Оцените сами. Я лишь записал воспоминания моего старинного друга, я искренне горжусь им, для меня он – настоящий герой! Ему слово…

Немец Дон миновал и пошли наши части в отступление. Бедные, засаленные, голодные, а самый старший – старший сержант. Ведёт взвод, шинелишки вскатку и одна винтовка на троих. Ком - состав их побросал, сами в «эмках» с жёнами, узлами. Накупаются в чеганаке и пошёл, за Волгу тикать. Я очевидец, как наши отступали, бедные.

Набираю его рассказ слово в слово, так, как в магнитофонной записи. Не гневайтесь, ура- патриоты за столь горькую правду. И мне больно это слушать и писать. Но голосом моего героя говорит сама история. Это не высокие слова, не преувеличение. К большому сожалению, он – один из последних свидетелей тех давних событий.

Сначала в хуторе никого не было. Немец по грейдеру прошёл на Заветное, мы почти месяц без власти жили. Никого, ни немцев, ни наших. Тянут кто что. Кизеки, кто на бричке, кто мешками, сено с конзавода прут. Безвластие! В сорок втором году урожай был ужасный. Бурты хлеба лежат, несут все мешками и тачками. Кто лошадёнку поймал какую – тот вообще барствовал. Ха – а! И я не отставал…

ЗАХАРЁНОК ВЕРНУЛСЯ

Отец мой, Михаил Хопенович, ушел на фронт на пятый день войны, а конь его, Захарёнок, остался в конзаводе. Табуны вскорости погнали в эвакуацию. До Волги дошли, а там попали под бомбёжку на переправе. Он как рванул и прибёг через все степя прямо во двор. От, такой преданный был конёк! Я его поймал, обучил в хомуте ходить и пошёл на Сальской, зерно оттуда домой возить. Так что он считай спас нас от голода. В оккупацию в сарае простоял, его мало кто видел. А наши пришли – забрали Захарёнка в артиллерию. Больше мы его и не видели…

НЕМЦЫ В ХУТОРЕ

Месяц ничьими были мы, а тут немцы явились. Разговоры какие ходили: придут немцы, будут всех убивать. Я в тот день пошёл в балку ветку на топорище вырезать. Сижу на вербе, вижу: идут две здоровенные машины с солдатами. Баба Феша как раз на улице сидела, на прялке пряла. Ну, думаю, бабушку первой убьют, потом меня. Прыг в канаву и затаился. Смотрю, они что-то в пилотках со двора понесли. Погомонели - погомонели, в машины загрузились и уехали. Я к бабке. Она говорит: яиц попросили, посмеялись и дело с концом. Остались мы живыми…

Попал я один раз… Кукурузник сбили за Беляевской, мы бегали, трофеи собирали. Я себе пилотку лётчицкую взял. Зелёная такая и звезда на ней нашита. Ну и хожу в ней, радуюсь. Приехали немцы, расположились, едят, машины ремонтируют и мы рядом крутимся. Один как увидел пилотку, схватил меня и руку к себе в карман. Трухнул крепко, думал за пистолетом полез. А он ножик достал, звезду с мясом вырезал и меня в шею. Потом румыны насели, спасения не было в хуторе от грабежа. Всё тянули, гады, те же цыгане. Их на отдых в конюшне разместили с лошадьми. Там раньше сто голов размещалось в зимнее время, для РККА готовили. Немцев мало было, а этих меняли – одна часть уйдёт, другая явится.

Тут же и полицаи появились. Все наши, атаманские. Главный – Быкадоров Матвей Иванович. Не родня, просто фамилия одна. Злобно немцам прислуживал, хорошо работал. Троих солдат русских – не то отстали от части, не то прятались где – пострелял. На Овчарову кошару вывел и побил, в колодец побросал. Хвалили немцы:

«Матвей гут! Быкадор - гут!» - Доголял нас, ходу не давал. Приказ вышел: больше двух не собираться. А мы, три – четыре парнишки с девчонками соберёмся и гуляем. Вроде тихо расходимся ночью, а он злющий, гад, выследит, ракету пустит и как даст трассирующими – стрелял по нас. Старостой назначили Кондрашова Никиту Ефимовича, тоже по мне стрелял, в ноги целил, чуть ниже пуля прошла… Горцов Иван Кондратьевич, Воробьёв - эти тоже в полицаях ходили. Но больше дежурили, никого сильно не обижали. А Быкадора задумали мы кончить за его поганые дела. Оружия не было, это потом, после освобождения, у меня целый склад образовался. Короче, присмотрел я где можно винтовку потянуть…

УБИТЬ ПОЛИЦАЯ

В конюшню гроза так шарахнула, что угол отошёл, трещина образовалась. Мы крутились возле неё, я увидел, что румыны на ночь там винтовки в конюшне оставляют, а сами по дворам размещаются. Дежурят ночью двое в причёлке, один посредине. В средних дверях – козлы, там винтовки. Пошли мы с другом, Колькой Излегощиным. Он на улице остался дежурить, а я полез. Темень, вижу - румын при входе над фонарём дремает. Между лошадьми проход узкий, подкрался, только винтовку потянул, она стук! Румын проснулся и за мной. Я драпать, то в одну, то в другую лошадь упрусь, спасибо, смирные, ни одна не ударила. Румын орёт, фонариком вжик, вжик – догоняет, я никак в дырку не пролезу. Он зажал меня в углу, а там сельвага дубовая стояла, что боронки цепляют. Я его той сельвагой как  огрел, короче, по башке. Он – брык, а я в дырку и дёру. Колька в одну сторону, я в другую. К бабушке побежал, камыш был нарубленный над сараем, за него залез. А румыны тревогу подняли, шум, с собаками по хутору бегают: бу – бу – бу. Чуть притихли - бегом домой, на тапчан лёг и с головой укрылся. Тут же полицаи стучат, ввалились, матери: где твой сын? Она говорит: вон он, давно спит. Думал, обошлось. Ошибся.

ПЫТКА

Вызвали меня на другой день на допрос. Канцелярия у них в школе была. Быкадор давит: никто кроме него этого сделать не смог бы, доказывает. Клянусь, божусь: не был и всё. Посадили в предельчик такой, четыре дня сидел. Кружка воды на день – ничего не давали. Не признаюсь, убили бы сразу. Вывели, стали пытать. Быкадор, Воробьёв, дед Никита Кондрашов и румыны. Раздели наголо, на лавку положили, привязали руки – ноги верёвками. Бил румын. Плётка у него такая - семь хвостиков. Четыре раза дал со всей силы - как дрючком потянул. Полицаи кричат: признавайся, а я уже и слова выговорить не могу. Восемь плетей получил, ничего не сказал. Расстреляли бы, точно.

А перед этим мы с другом попугали крепко румын. Нашли две противотанковых мины, одну в одно окно ночью положили, вторую в другое. А между собой связали их. Ха! Кишки бараньи натянули, а они замёрзли к утру как провода. Утром подходят румыны и началась кагала… Мины без взрывателей были, а им не видно, боятся трогать. Пока минёров вызвали, пока те приехали, так и стояли кони не кормлены. Полицаи должно догадывались кто это сделал, за всё пришлось мне рассчитываться на скамейке. Стерпел.

ВСТРЕЧА С «КРЕСТНИКОМ»

Так вышло, что с Матвеем Быкадоровым мне в жизни пришлось ещё не раз повстречаться. Он же, когда наши пришли, ночью удрал с немцами. Оказывается, скрылся в Грузии, город Тквартчели. А братишка мой старший, Петя, двадцать пятого года, попал служить в Ахалканаки, это рядом почти. Там случайно встретил его на базаре. Приехал в отпуск и рассказывает:

«Я крестника твоего встретил, который плетями тебя крестил. Поздоровались, тот сразу: не болтай никому»… - А я его уже почти простил, годы прошли. Нехай живёт, думал.

А потом так ясно всё вспомнилось. Да… При коммунистах тайные агенты были. Мой тесть, отец Лиды, я знал, в этой системе состоял. Я ему рассказал за встречу Петра с Матвеем, он быстро в КГБ, ночью приезжают, меня – раз и туда. Майор Половцев главным был, рассказывай, говорит, как дело было. Рассказал… Через несколько недель меня опять везут в Дубовскую, поймали его, привезли в КПЗ. Вывели во двор с другими на опознание, я сразу признал: вот он. Судили, дали ему двадцать пять лет и пошёл Волго – Дон строить. Оказывается, недолго там побыл, как – то выкупили грузины. И тогда за деньги всё делалось. Я ничего этого не знал: посадили да и посадили…

«КРЕСТНИК» ВОЗВРАЩАЕТСЯ

Работал я уже на речке. А тут вдруг приезжает ко мне на мотоцикле с люлькой тот же Матвей Иванович Быкадоров. За рулём родич его, Раков Иван Иванович. Прямо радый вроде Матвей: здоров, здоров, приговаривает и достаёт чачу с закуской, приглашает выпить. Разлил по стаканам, я сначала не пил, боялся, что отравленная, потом выпили, чача хорошая. Сам вижу - что – то не так. Он одно наливает и с Иваном переглядывается. Пьянеть начал, допытывается всё: ты, мол, неправду сказал органам, Клавку Самсонову я не бил плетями. Я ему: Как не бил, она ж с тобой гулять не схотела, а ты принуждал, я – то всё помню.

Вижу напрягается. Думаю: дадут по башке, гады, и в воду. Вроде по делу к лодке пошёл, а там у меня двустволка лежала. Поднял и говорю: скажи спасибо, что за тех троих партизан, которых ты расстрелял и в колодец бросил на Овчаровой кошаре, промолчал. Знаешь, какая статья бы у тебя была? Точно уж не сидели бы здесь на берегу. Уё… отсюда! Погнал их одним словом. Перекосил он морду и дёру. Орал что – то, угрожал вернуться. На другой день я поехал в КГБ, заявил, отловили его снова и с концами. На этот раз, видно, не откупился мой крёстник.

ЛЁХА МОРЯК

Под Дубовской лагерь немцы для пленных сделали. Или объявление какое было или ещё что: мол, кто своих родственников узнает, отпускали немцы. Мама с тётей Мотей поехали, а там народ в голой степи гибнет. Голодные, оборванные, на колючую проволоку лезут, каждый просится: меня возьми, меня возьми. Тетя Мотя привезла моряка, как брата взяла. Как она его выбрала, не знаю. Отчаянный и смелый был моряк Черноморского флота, офицер. И ленточку с бескозырки сохранил. Звали Лёха, из города Капустин Яр. И фамилия Капустин. Даже полицай его боялся, не брал. Помогал нам по хозяйству, мы с ним крепко сдружились, рыбалили вместе. Проруби на речке во льду рубили, кацы плели, ставили. А тут приходим раз и другой – кто – то уже выбрал рыбу. Выследили, вора. Румын, гад, на дурницу повадился снасти трясти. Засели в камыше, он пришёл, только стал раком, Лёха подкрался, ка – ак навернул (пожёстче было сказано) его по башке черпаком, тот и перекинулся. Черпак медный, на длинной ручке из акации, и не пикнул, ворюга. Быстренько мы его за руки - ноги взяли и пустили под лёд. Кружно домой вернулись. Позже слышим: румыны всполошились, забегали. Гомонили – гомонили, а где его найдёшь? Ха! Ищи – свищи, утянуло как миленького водой.Наши пришли, сразу ушёл служить моряк Лёха Капустин. Кажется мне, даже письма писал. А потом сообщили – погиб. Жаль. Такой парень был!

ВАНЮШКО! ОТДАЙ ВИНТОВКУ.

После Сталинграда первыми румыны драпали. Ты ж знаешь, дорога на Дубовскую выше Атаманской проходила. Пока казаки жили – боролись с паводками, не давали ходу оврагам. Разогнали всех и начало рвать землю. Каждой весной или после ливня яры всё выше в степь расползались. За войну крепко продвинулись. Грузовая машина с румынскими солдатами по старому следу неслась и прямиком в промоину. Через нос опрокинулась, всех накрыло. Оружия валялось кругом - валом! Я винтовок штук пятнадцать натянул, в кизеках у меня целый склад был. Патронов – два ящика. Румыны в чаганаке их затопили, а я вытащил. Ящики оцинкованные внутри, патроны промасленные по полторы тысячи в каждом. Охотился, рыбу глушил, палил напропалую. При сельсовете уже милиционер был, дядя Андрей Данилов. Бабы ему жаловаться стали на моё баловство. Приедет, заберёт винтовку, я другую достаю из кизек. Забодался у меня отнимать. А тут я ляпнул сдуру: ну, я его прибью! Донесли ему, думаю, боялся он меня. По – хорошему стал просить:

«Ванюшко, отдай винт, нельзя так делать, ты ж уже большой». - Вынес ему вязанку карабинов, винтовок, как дрова, сдал. Одну себе припрятал, постреливал по – тихому. Сдуру ствол в воду сунул и пальнул – рыбу глушил. Так тот ствол развернуло розой. А била после того, мне кажется ещё лучше! Ха – ха, такой разбойный рос, жуть!

ЗУБЫ ДЛЯ ДЯДИ ЕВГЕНИЯ

Дядя Евгений Рубцов призван был в самом начале войны. Уже осенью вернулся домой после тяжёлого ранения. Осколок попал ему в лицо, выбил все зубы, он говорить долго не мог, ел - мучился. Как наши пришли, стал работать кузнецом, а меня взял вроде молотобойца. Меха раздувал, поднеси – отнеси исполнял. Видел, как он мучается и надумал, как ему помочь. Румын побитых много лежало, я наткнулся на одного унтер офицера, смотрю, а у него зубы все золотые. Думаю, всё равно зароют, а дядя Евгений страдает. От, дурак какой был. Фу… Выбил я их целиком, забрал и несу дяде, радуюсь, спаситель нашёлся. Как он меня погнал… О – ой! Что взять с меня было – пацан. Я ж думал: там выбил, тут вставил и хорошо.

САЛЬСКИЙ РАК

Смею предположить, никто из ныне живущих не сможет сравниться Иваном Михайловичем в знании способов добычи, сохранения и транспортировки рака. Долгие годы это было его работой, смыслом жизни и главным увлечением. Это его судьба, если хотите – восторженная песня. Представьте колонну ГАЗелей из двухсот машин, заполненных отборным раком. Столько выловил их и сдал в колхоз наш герой. Вторая, такая же колонна, по его же признанию, ушла куда – то налево, в неведомом направлении. Каким богатством обладал наш край! Обмелели и обеднели с тех пор реки и водоемы. Увы, всё ушло в небытие. Сохраним для потомков хотя бы рассказ лучшего из раколовов нашей земли.

В пятидесятые годы у меня был план отлова сто тонн рака. Выполнял его на сто десять процентов. Представляешь? А в 1987 году еле – еле справился с планом восемь тонн. Такая беда… Поставлял рака на все партийные съезды от девятнадцатого и по двадцать пятый съезд КПСС. Поступало задание: поймать пол тонны отборного рака и подготовить к отправке. Кормил делегатов по полной программе.

Сальский рак – лучший в мире! Петр 1 говорил: «Подайте мне рака из Джурака!» Екатерине 11 в 1847 году возили рака в шмаре из села Торгового в Петербург на верблюдах. Он проживал тридцать три дня без воды и еды, не теряя своих вкусовых качеств!

Мы отгружали рака во Францию. Получатель – фермер «Биж», порт Бурже. Отлавливали тонну стандартного рака – это двадцать пять тысяч штук. Прилетал самолёт, в Ростове проходил осмотр и во Внуково. Там ещё одна пересортировка и на Париж! Получаю спецификацию от фермера: отход не более двухсот штук, а то и ста, бывало, на всю партию! Вот что такое сальский рак! Переезжаем на Волгу или на Маныч, ведём отгрузку. Совсем другая картина – отход от тридцати до сорока процентов. Теперь и сравни…