… Даже не могу точно вспомнить, когда Анатолий Анатольевич Ларионов, житель села Новотроицкого Азовского района, деревенский плотник и поэт, первый раз появился у меня в редакционном кабинете.

По-моему, пришел оформлять подписку и в мое отсутствие оставил на столе тоненькую книжечку стихов, изданную за свой счет. Она называлась «Философ в каждом плотнике живет». И я, честно скажу, даже не сразу ее прочитала — она довольно долго лежала у меня в ящике среди прочих бумаг: текучка, дела захлестывали, руки не доходили…

В один из приездов в Ростов он зашел и лично познакомиться, кое-что рассказал о себе. «До чего интересный человек!» — отметила про себя.

Прочитав в конце концов и ту его первую книжку, и несколько других, изданных следом (тоже самостоятельно), прониклась к нему большим уважением и почувствовала родственную душу. Задевали за живое стремление обозначить в стихах «болевые точки» последних десятилетий, попытка ответить на вечные вопросы: о себе, родной земле, пережитых ею катаклизмах… 

Судьба же самого Анатолия Анатольевича — типичная для поколения «шестидесятников-семидесятников». Закончил РАУ (Ростовское  артиллерийское училище, нынешний институт ракетных войск). Пытался заниматься военной наукой. Служил в ракетных войсках, получал офицерские звания.

Но потом произошло то, что мучает его до сих пор. В Плисецке из-за чужого головотяпства погибли солдаты. Мученически. Дело замяли. Назначили «козлика отпущения» («…уволен был майор несчастный»), наверх пошли успокоительные реляции. Он, Ларионов, ни при чем — просто был свидетелем, просто все видел. И не смог позабыть.

Об этом — стихотворение «Копоть космодрома», написанное почти тридцать лет спустя.

Не буду его цитировать. Не всякий выдержит столь «безнаркозные» откровения. Кто захочет — найдет. Оно есть во всех трех изданных Ларионовым тоненьких стихотворных сборничках: уже названном «Философ в каждом плотнике живет», «Встреча с прошлым» и «Мартовский котяра».

Но лично для меня «Копоть космодрома» стала отправной точкой узнавания этого очень честного, сильного поэта. Тогда из армии он ушел. Не мог там больше оставаться («…вранье трусливого начальства, лень, зависть, похоть в городках, бойцов бесправие, нахальство, надежд и правды полный крах»).

А сколько потом его еще мяло и крутило! Во многом себя пробовал. Поведал об этом в своем прозаическом опыте — рассказе «Рабочая бытовка». Читаешь — и погружаешься в кипяток девяностых, когда простые люди оглядывались кругом и не могли понять: это та страна — или не та, это Родина — или чужбина?

В село Новотроицкое он перебрался, уже будучи в годах. У него замечательная жена, великолепные отношения с детьми-внуками. Забросив свои прежние амбициозные планы насчет науки или «большого бизнеса», увлекся плотницким делом, да так удачно, что стал почти виртуозом. Когда рассказывает о каких-то прихотливо сделанных рамах или дверях, особенностях того или другого дерева, загорается, как при разговоре о стихах.

Мы с ним знакомы, я подсчитала, уже года четыре. Очень многое обсудили, на разные темы переговорили. Иногда он присылает мне рифмованные SMS-ки — фрагменты еще не дописанных стихов. А потом привозит в редакцию уже в готовом виде, приговаривая:

— Я ведь пишу не быстро — не килограммами же их производить…

Что у него больше всего подкупает — самостоятельность суждений, прямота и честность. И проступающая сквозь самые колючие строчки нежность к родной земле, казачьим корням (его дед был казачьим офицером), вера в людей… 

Как будто шахматным манером

Мы все расставлены судьбой.

Кто стал конем, кто — офицером,

Кто — пешкою, а кто — ладьей.

Одним — угрозы и преграды,

Другим — житуха как в раю.

А пешки гибнут за награду

Стать королевой на краю.

Атаки, жертвы и защиты…

Почетна полководца роль.

Но в одиночестве, без свиты,

Смешон, беспомощен король.

Трусливо он спасает шкуру,

Боится жертвовать собой.

Зато разменные фигуры

Он гнал без смысла на убой…

Пусть короли тщеславье тешат,

И ферзи гордые разят.

Но больше мужества у пешек,

Которым отступать нельзя.

— Я тут кое-что новое написал, скоро подъеду, — слышу в трубке его голос. Ездит только автобусом, считая, что пишущему стихи человеку за руль садиться нельзя: считает, что можно сотворить беду и себе, и кому-то другому. У стихотворца ведь внимание другого качества, чем у прагматика. Прав, я думаю.