Спасибо графу, царю и ходоку

За этим двойным именем — две любопытные истории. Рассказать о них я попросила директора Сальского историко-краеведческого музея при ДК им. Негребецкого Александра Борщевского (уроженца, кстати, Воронцово-Николаевского).

— Первая легенда связана с происшествием, которое случилось зимой 1849 года, — говорит Александр Анатольевич. — Граф Воронцов, наместник Кавказа, ехал нашими степными дорогами в Тифлис.

Разыгралась метель, поднялась пурга, возница сбился с пути. У графа уже мелькнула мысль, что суждено, видимо, ему, выжившему в стольких сражениях, быть поверженному природной стихией, когда возница заметил невдалеке слабый огонек.

Это был хутор Юдичев, основанный в знаменательном для России (и в жизни графа) 1812 году. В Юдичеве граф отдохнул и обогрелся. А в благодарность за свое почти чудесное спасение решил хутор преобразить. Он дал ему свое имя, изменил статус. Теперь это было село Воронцовское, граф способствовал притоку туда крестьян. Село разрасталось, вскоре в нем появились мельница и церковь.

Вторая легенда перенесет нас в самый конец XIX века, когда одна за другой обрушились на жителей Воронцовки такие беды, что хуже для крестьянина не бывает: сначала — неурожай, потом — мор скота.

Крестьяне обратились за помощью к губернатору, а в то время это село входило в состав Медвеженского уезда Ставропольской губернии. Оттуда прибыла комиссия, изучила обстановку и постановила: тех животных, которые не погибли сразу, во избежание заразы вывести за пределы села и уничтожить.

Воронцовцы остались без тягловой силы, без буренок-кормилиц, фактически — без средств к существованию. К их просьбам о компенсациях в связи с этими потерями местная власть оказалась глуха.

Что делать? Отчаявшись найти правду в Ставрополе, решили искать ее в столице, в Санкт-Петербурге, у самого царя-батюшки. Ну не всей деревней туда идти — отправить в столицу посланца. Выбор на сходе общины пал на Петра Шаблия — человека неграмотного, однако ж толкового.

Вряд ли думали крестьяне, что пребывание их ходока в Питере затянется почти на два года. Деньги у Шаблия скоро кончились, но возвращаться, не завершив дела, он не хотел. Зарабатывал на услуги писарей (чтоб подавать по инстанциям новые и новые прошения), на то, чтоб обеспечить себе пропитание и ночлег.

— Если б пробиться к самому царю! — вздыхал воронцовский ходок, видя, что его прошение тонет в очередном канцелярском болоте.

В Питере Шаблий встретил земляка, который нес службу в лейб-гвардии казачьем полку, поделился с ним своей печалью. Казак подал ценную идею: скоро в столице — парад, на котором будет присутствовать государь-император Николай II. Есть шанс броситься ему в ноги с прошением.

Так Шаблий и сделал. Разумеется, сразу же был схвачен жандармами и отправлен в Петропавловскую крепость, однако прокричать царю об отчаянии воронцовцев успел.

В крепости — пока устанавливали его личность и рассматривали прошение крестьян — Шаблий провел трое суток. Но что такое трое суток при нашей русской нерасторопности! Можно сказать, что дело решилось молниеносно. Шаблия выпустили на свободу, а ставропольскому губернатору велели компенсировать потери крестьян в связи с уничтожением скота.

Сумма была серьезная. В благодарность за это царское распоряжение воронцовские крестьяне прибавили к названию своего села еще и слово «Николаевское».

Однако Шаблия даже такая, почти что личная, встреча с царем, в убежденного монархиста почему-то не превратила. И — больше того: из каких уж соображений, но бывший воронцовский ходок активно поддержал Советскую власть, за что и был арестован в 1919 году пришедшими на Дон белыми.

Его ждала незавидная участь, но, к счастью, воронцовцы от него не отвернулись: свыше трехсот человек ходатайствовали об освобождении земляка, который так много сделал для родного села. И Шаб­лия освободили. Может, военные просто не хотели портить отношения с местным населением, а может, и суд эта история о походе за правдой в Санкт-Петербург впечатлила.